Автор Тема: О новопреставленном архимандрите Науме (Байбородине)  (Прочитано 3166 раз)

0 Пользователей и 1 Гость просматривают эту тему.

  • Гость
Вечный покой во Царствии Твоем, Господи, архимандриту Науму!




Прозорливец наших дней
О новопреставленном архимандрите Науме (Байбородине) говорят его духовные дети и сослужители
http://www.pravoslavie.ru/107158.html


Римма Раи

  • Гость
Анатолия Баршай
https://vk.com/id350015801
16 окт в 23:38


Юный воин на этом фото – это будущий архимандрит Наум (Байбородин) – мой почивший духовный отец. Сегодня (16.10.2017) 4-й день с его преставления.
Я взяла именно это фото специально, неслучайно. Во-первых, мне хочется, чтобы те, кто совсем не знал Батюшку и не представляет его лица, увидели его молодым. Ведь монахами и тем более старцами не рождаются, а сознательно сами выбирают этот путь и только потом уже постепенно становятся воинами Христовыми. Вторая причина, по которой именно этой фотографией хочу начать рассказ о своём духовном отце: факт, что Батюшка всю свою жизнь был воином, верным сыном своей земной Родины и Небесного Отечества.
Николай Байбородин был одним из новобранцев последнего военного призыва. Миллион с четвертью юных, семнадцатилетних пареньков призвала тогда обескровленная в тяжелейшей войне Родина в ряды Красной Армии и флота. Верховный Главнокомандующий решил приберечь до поры этот последний резерв, не бросил его в пекло сражений, предвидя, что и после Победы, будущему миру будет далеко до спокойствия. Так и не успел последний военный призыв сразиться с врагом на поле боя. Но когда вернулись на Родину эшелоны с победителями, привелось этому призыву еще шесть-семь лет (а кому-то и дольше) нести срочную службу в армии и на флоте, став уже не резервом, а ядром Вооруженных Сил страны.
Более семи лет прослужил в армии и наш Батюшка. Всегда вспоминал этот период как очень важный в своей жизни, формирующий личность, заложивший такие фундаментальные качества как дисциплинированность, выдержка, самоотверженность, чувство братства и взаимовыручки, чувство высокой самооценки, ответственности, благородства и патриотизма.
Нам, молодежи 80-х, окружавшим старца в огромном количестве, Батюшка часто приводил в пример случаи из своей военной жизни. Говорил, что мы тоже солдатики, должны быть всегда подтянутыми и готовыми к действию. Рассказывал о себе, что в армии очень много занимался спортом. Был очень сильным, выносливым. Спорт сохранил юношу от многих искушений. Вечером молодежь собиралась, к примеру, на танцы, а Николай приходил с тренировок такой усталый, что у него уже не хватало сил для вечеринок. Девушки, бывало, уговаривали кого-нибудь из сослуживцев пригласить Колю в компанию, но так получалось, что дневные занятия спортом не оставляли силы для гуляний. Батюшка говорил, что у его ровесников не было ни времени, ни даже просто условий для уныния или каких-то помыслов. Они вели очень здоровый образ жизни, имели устойчивую психику. Не было даже такого понятия, как, к примеру, бессонница. «Над нами самолеты и взлетали и садились, а мы спали очень крепко, только головой до подушки коснулся – и уже спишь!»
Рядом с их частью была какая-то часть, где служили девушки (не помню, зенитчицы или связистки). Батюшка всегда приводил их в пример, что утром, когда бывало построение, ведь им так же, как и ребятам давалось очень мало времени на подъём и одевание, но каким-то непостижимым образом они все вовремя выстраивались, все были очень аккуратно одеты и причесаны (при этом все имели длинные волосы, заплетенные в косы). У девушек была одна старшая по званию, кажется старшина. Батюшка говорил, что она у них была как благочинная в монастыре, следила, чтобы всё делалось вовремя и как следует.
Батюшка очень любил и понимал молодежь. Это удивительно, ведь он девственник, у него никогда не было не только своих детей, но ведь даже и племянников и каких-то других родственников, которых он когда-либо воспитывал, я не знаю. Но он видел молодежные проблемы гораздо лучше родителей и кого бы то ни было. А о себе рассказывал, как он после армии, будучи студентом, ходил во Фрунзе в храм. Там учился читать. Священник, служивший во фрунзенском соборе, давал ему читать Апостол. Это вызывало сильное неудовольствие у псаломщицы. Она говорила, что Николай делает много ошибок, нельзя ему читать Апостол. Но священник защищал Колю и говорил, что он ещё всему научится и будет ещё лучше всё знать, чем она сама.

От юноши-сержанта до старца-архимандрита - путь в целую жизнь. Николай Байбородин не остался в кадровой армии и, после демобилизации поступил на физико-математический факультет Политехнического института в городе Фрунзе. Учился охотно, увлеченно, с большим интересом, в перспективе подавал большие надежды, как будущий молодой ученый. Как выше уже было сказано, будучи студентом, Николай регулярно ходил во фрунзенский храм. В дальнейшем старец всегда обращал внимание на значимость печатных духовных изданий. В то время единственным в стране печатным органом Русской Православной Церкви был Журнал Московской Патриархии, возродившийся в 1943 году после 8-летнего закрытия. Тираж его был всего 6000 на весь Советский Союз. Он был рассчитан только на священнослужителей (да и то ведь – на всех не хватало!), а простым гражданам, конечно, журнал был практически недоступен. И хоть содержание ЖМП было строго контролируемо атеистическими властителями, всё же это было печатное слово о Боге, притом изданное в современных условиях, а это являлось величайшим информационным дефицитом и очень ценилось читателями. Так получилось, что именно через ЖМП Николай открыл для себя, что, оказывается, в СССР существуют духовные семинарии, и в них можно поступить учиться. Эта мысль полностью овладела сознанием молодого человека, и Николай обратился за советом к матери. На это в дальнейшем Батюшка всегда обращал внимание: на необходимость и важность родительского благословения, особенно в такие важные ключевые моменты жизни. Ведь на первый взгляд идея поступления в семинарию была странной и неправильной. Николай успешно закончил 4-й курс института, он подавал большие надежды как молодой математик, будущий ученый, у него были блестящие перспективы в науке. Но мать Николая, будучи женщиной глубокой веры, даже не задумываясь, благословила сына на духовный путь. Всё было решено. Институт отставлен, впереди – семинария, (пока только семинария)! Николаем в институте дорожили. Когда профессор – его научный руководитель узнал о таком невероятном поступке своего студента, он в потрясении мчался на машине за поездом, который увозил Николая в Москву, и на следующей станции вошел в вагон и уговаривал молодого человека одуматься и не ломать свою судьбу, не рушить свою карьеру. Как там у них состоялся разговор, не знаю, в одном не сомневаюсь, что Батюшка со старшими всегда был почтителен, тем не менее, без колебания и сомнения всё же остался при своем решении и продолжал путь в Троице-Сергиеву Лавру. В дальнейшем он с большой любовью и уважением отзывался о многих своих преподавателях, поддерживал с некоторыми из них связь, передавал им духовную литературу.
Поступив в семинарию, Николай ощутил всей душой святость этого места – дома Пресвятой Троицы, обители преподобного Сергия. Здесь он сделал свой главный судьбоносный выбор: почти одновременно с поступлением в семинарию молодой человек становится послушником Свято-Троице-Сергиевой Лавры. Через год Николай принимает монашеский постриг с именем Наум в честь преподобного Наума Радонежского. Наум Радонежский – малоизвестный святой, его имя известно лишь в связи с чудным спасением Троице-Сергиевой Лавры от поляков в Смутное время. На картине Нестерова «Всадники» изображено как раз это чудесное движение монахов, имена которых Михей, Варфоломей и Наум.
О сем событии так повествует келарь Троицкой обители Авраамий Палицын: В один из самых трудных дней обороны монастыря Преподобный Сергий явился пономарю Иринарху и сообщил: – Скажи братии и всем ратным людям: зачем скорбеть о том, что невозможно послать весть в Москву? Сегодня в третьем часу ночи я послал от себя в Москву в дом Пречистой Богородицы и ко всем Московским чудотворцам трех моих учеников: Михея, Варфоломея и Наума, чтобы они совершили там молебствие. Враги видели посланных; спросите, почему они не схватили их?

Иринарх тотчас рассказал обо всем, что слышал от Преподобного, а воеводы стали расспрашивать своих и пленных, не видел ли кто-нибудь посланных Преподобным Сергием учеников. Разведчики захватили в плен поляка, который подтвердил, что, действительно, они видели трех старцев; они стали их преследовать и надеялись быстро настигнуть их, так как кони под старцами были очень плохи. Но преследовавшие обманулись в своем ожидании: кони под старцами неслись как будто крылатые; враги не могли никак нагнать их.

В сие время в обители был один больной старец; услыхав о сем, он стал размышлять, на каких именно конях были посланные Сергием старцы и действительно ли все сие было? Тогда внезапно явился ему преподобный; сказав, что он послал старцев на тех слепых лошадях, кои вследствие недостатка корма были выпущены за монастырскую ограду, он исцелил сего старца от болезни и вместе с тем от неверия.

В акафисте преподобному Сергию есть такие слова: «Радуйся, пред лицем Божиим, яко раб пред Господем, ходивый; радуйся, пред Оным, яко сын пред Отцем, яко ученик пред Учителем, шествовавый... яко воин пред Воеводою готов сый вся повеленная Им творити». Батюшка с величайшей готовностью и любовью принял дух лаврский, дух Преподобного Аввы Сергия, он во всю свою жизнь буквально предстоял перед Богом.
Батюшка в самом начале своего монашеского пути выбрал царский путь – путь послушания. Старый монах, у которого отец Наум сразу же после пострига жил в качестве келейника, рассказывал о нём, что этот молодой иеродиакон удивлял его своим трезвомыслием и правильным поведением. Он не стремился, подобно некоторым, не по разуму усердным, к каким-то особым подвигам. Ведь бывали случаи, когда человек приходил в монастырь и сразу же брался за какие-то невероятные молитвенные правила или посты, потом горение угасало, и человек уже не хотел даже просто остаться в монастыре. Знакомое явление для любого монашеского сообщества. Но будущий старец, во-первых, был студентом семинарии и с полным усердием учил всё, что требовалось, во-вторых, что не менее важно, был послушником лаврским, и все послушания исполнял с готовностью, с радостью, с самым позитивным настроем. У него был очень высокий уровень организованности.
Мне лично приходилось слышать Батюшкин рассказ о том, как он нёс послушание в иконной лавке. Для того, чтобы в полной мере понять, что это за послушание, нужно хоть как-то себе представить, чем же была в то время лаврская иконная лавка.
Ведь в советское время любой товар был дефицитом. И было в торговле очень сильное расслоение. К примеру, в каком-нибудь провинциальном магазинчике продавцы могли целыми днями сидеть, скучая, потому что просто - напросто не было товара. Но, когда я бывала в московских гастрономах или универмагах, особенно таких, как ГУМ или ЦУМ, я просто поражалась выносливости и трудоспособности продавцов в этих магазинах. Ведь там всё-таки был какой-то товар, являющийся дефицитом для всей остальной страны, поэтому в каждый отдел были неимоверные очереди и продавцы вынуждены были работать в автоматическом скоростном режиме, стараясь при этом быть и внимательными и вежливыми, не ошибиться со счётом.
Но если говорить о иконной лавке, то тут уже, пожалуй и ГУМ и ЦУМ померкнут со своими очередями. Ведь церковная утварь – это был самый -самый из всех невероятно дефицитный товар и такой лавки, как в Лавре, даже не представляю, была ли ещё где во всей огромной стране. Туда всегда стояла невероятных размеров очередь, и люди брали сразу много икон и всего, что там только можно было купить. Торговали же там не наёмные лица, не трудники, как обычно сейчас бывает, а сами монахи. Им тоже приходилось работать с огромной автоматической скоростью, быть предельно сосредоточенными и внимательными. И, казалось бы, как можно на таком послушании, сохранить внутреннюю тишину, стяжать молитву или ещё что-то учить? Но Батюшка говорил, что он под прилавок клал на полку какую-нибудь книгу: или Добротолюбие, или Псалтирь, или какой-то учебник семинарский и, набирая товар, наклонялся и читал по несколько строк, запоминал, учил. Это всё в такой страшной суете, но он умудрялся от этой суеты дистанцироваться, при этом не повредив нисколько исполняемому послушанию.

К сожалению, далеко не все сейчас знают и помнят, как оно было. В 1943 году после пресловутых государственных кампаний воинствующего безбожия (когда по планам атеистического правительства в 1932—1933 годы должны были закрыться все церкви, молитвенные дома, к 1933—1934 годам — исчезнуть все религиозные представления, привитые литературой и семьёй, к 1934—1935 годам — страну и прежде всего молодёжь собирались охватить тотальной антирелигиозной пропагандой, к 1935—1936 годам — должны были исчезнуть последние молитвенные дома и все священнослужители, а в 1936—1937 годам — религию требовалось изгнать из самых укромных её уголков), правитель вынужден был открыть более 20 тысяч храмов. Храмы были открыты не все единовременно, к примеру, сама Троице-Сергиева Лавра была открыта уже после войны. Первая литургия в Лавре прошла в ночь на Пасху 21 апреля 1946 года. (А о том, как Лавра закрывалась в 1920 году, очень проникновенно и убедительно написано у Пришвина «Когда били колокола» - почитайте, рекомендую!)
После XX съезда КПСС, когда раны войны были уже немного залечены, новый правитель – радикал воздвигает гонение на Церковь и на Её служителей. Было объявлено, что терпимое отношение к религии, доставшееся в наследство от предыдущего главы государства, — ошибочная и вредная позиция. С религией планировалось покончить к середине семидесятых — за пять лет до наступления обещанного «коммунизма». Именно в 1975 году обещалось показать по телевизору последнего советского попа. К разработке программы государственного масштаба власти подошли комплексно, подключив к ее решению все силы: от системы агитпропа и прессы до активистов от ВЛКСМ и агентов органов безопасности. Это было время жесточайшего гонения. Всего лишь за один 1961 год было снято с регистрации 1390 православных общин. Особым распоряжением ограничивался благовест — колокольный звон. На десятилетия замолчали храмовые звонницы почти всех храмов страны.
Начались акции по закрытию монастырей. В 1961 году были варварски закрыты Киево-Печерская Лавра, Глинская пустынь. Почаевскую Лавру летом 1963 года пытались закрыть с помощью милиции, которая вела себя совершенно безнаказанно. У прибывших в обитель паломников отбирали паспорта, сопротивлявшихся избивали. Монахов арестовывали и сажали в тюрьму, причем в камеру бросили и самого настоятеля архимандрита Севастиана. В ходе стычек одного из послушников замучили насмерть, однако иноки проявили небывалую твердость: им каким-то образом удалось переправить письмо о беззаконии во Всемирный совет церквей и в ООН. Дело получило широкую огласку и вылилось на страницы зарубежной прессы. Опасаясь международного скандала, власти оставили Лавру в покое.
Это были годы очень серьёзных испытаний для верующих. И именно в этот период, названный блаженной «хамовым царством», будущий старец – архимандрит Наум – поступает в семинарию, учится в ней, оканчивает, принимает монашеское пострижение и священный сан. Это было настоящее исповедничество. С Батюшкой вместе окончил семинарию в 1960 году, учился с ним на одном курсе в дальнейшем в академии муж моей крестной – протоиерей Василий Дьолог. Отец Василий был ревностный и благочестивейший служитель Церкви, скончался в 1995 году в Харькове, о нём выпущена книга «Слобожанский протодиакон. Богослов. Протоиерей». Мой родной отец – покойный протоиерей Виталий (Баршай) – окончил духовную семинарию в 1960 году в Киеве, а в академию на заочный сектор поступил также в Троице-Сергиеву Лавру. Они учились в одном месте и в одно время, были близко знакомы, но мой папа и отец Василий имели семьи, пошли путём приходского служения, а Батюшка «благую часть избра, яже не отымется»…, т.е. избрал себе лучшую долю, которую никто не сможет отнять.
За молодыми (да и не только молодыми!) священнослужителями велась постоянная слежка со стороны властей предержащих. Я очень хорошо знаю и помню, что пришлось пережить моему родному отцу в первые годы его служения. Это был постоянный шантаж, запугивание, запрещение исполнять то, что просто в обязанность входило по долгу сана, к примеру, причащать детей.
Но если такая слежка была за мирскими батюшками и диаконами, то в монастыре острота брани возрастала с интенсивностью геометрической прогрессии. Особенно за такими монахами, как отец Наум, который сразу же и безоговорочно стал на монашеский путь, показав всем, что у Бога нет времени и никаких препятствий для шествия к Нему. В любое время Господь может воздвигнуть Себе верных служителей, готовых исполнить всё повеленное Им. Известны случаи многочисленных провокаций, даже избиений таких монахов, как архимандрит Тихон (Агриков), архимандрит Наум, схиигумен Селафиил. Отец Тихон (Агриков) был научным руководителем у Батюшки при защите кандидатской диссертации.
Не было в те годы ни мобильных телефонов, ни интернета, но информация, тем не менее, распространялась, и люди находили себе единомысленных каким-то образом. Подобное тянется к подобному. Я не говорю пока о многочисленных в дальнейшем чад Батюшки. Про многих из них тоже можно написать и, скорее всего, и будут написаны книги. К Батюшке люди потянулись сразу же, как только он стал выходить по послушанию на исповедь. Моя родная сестренка в 3-х летнем возрасте удивительным образом избрала изо всех Батюшку. Они пришли с мамой в криптовый храм, где шла тогда исповедь, и мама спросила у Лены, к какому батюшке Лена бы предпочла, чтобы мама пошла исповедоваться? Лена без колебаний показала на Батюшку Наума. Мама стала возражать и говорить, что к нему же самая длинная очередь, но Лена стояла на своём, только к этому – и всё! Мама и пошла. Батюшка стал рекомендовать маме читать Псалтирь и молитву Иисусову. И ещё одно хочу здесь, сейчас же заметить. Как мне было радостно и удивительно, когда в 1984 году, находясь очень далеко от Лавры, у одной рабы Божией – Батюшкиного чада – я попросила разрешения прочитать её многочисленные помянники, большинство из которых были заповеданы для поминовения старцем. И там я вдруг увидела всю нашу семью в том виде, в каком она была в 60-е годы: диакона Виталия, Неониллы, Евдокии, Татьяны, Елены. Это были папа, мама, бабушка и мы с Леной. Батюшка молился за своих собратий по Академии. Конечно, папа мой был уже к тому времени не диакон, а протоиерей, но помянник эта раба Божия читала уже более 20-ти лет, и, понятно, поправки, туда не вносились, но я верю, что Господь Сам корректировал то, что надо было скорректировать. Чада – это всё-таки отдельная тема, об этом потом, особенно с того момента, когда я сама стала Батюшкиным чадом.
Прежде я хочу обратить внимание на то, что люди праведной жизни во все времена знали друг друга и имели между собой общение. Это удивительно и непостижимо секулярному уму, но ведь это факт.
Не зря же в Троице-Сергиевой Лавре вот уже более 600 лет существует традиция: игумен прерывает братскую трапезу и произносит: "молитвами иже во святых святителя Стефана, епископа Пермского, и преподобного и богоносного отца нашего Сергия, игумена Радонежского, Господи Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас". При этом вспоминается событие, связанное с двумя святыми: святителем Стефаном Великопермским и преподобным Сергием Радонежским: однажды, во время братской трапезы, преподобный Сергий, нарушив обычный чин, встал и поклонился кому-то, как бы принимая благословение невидимого благодетеля. Братия монастыря в недоумении спрашивали Преподобного, что произошло? На что преподобный Сергий поведал им, что в эти минуты их благословил проезжающий мимо обители святитель Христов Стефан. Когда, спустя некоторое время, святитель посетил Троицкую обитель, братья спросили его о происшедшем в тот день.
Святитель поведал братии, что спеша по делам в Москву, у него не было времени посетить дорогую ему обитель. Святитель Христов остановил сани, в которых ехал, и на расстоянии благословил преподобного и его учеников. Монахи подивились этому чуду прозорливости святых мужей.
Батюшка тоже имел духовное молитвенное общение со всеми боголюбцами своего времени. Я, конечно, не так много знаю этих святых имен, как хотелось бы. Напишу лишь о тех, чьё молитвенное сотрудничество со старцем знаю стопроцентно и несомненно.
Это, во-первых, митрополит Иосиф (Чернов), великий подвижник, много перенесший на своём святительском пути скорбей и притеснений, но по общему признанию служивший для всех «светом радости в мире печали». (Так называется книга о митрополите Иосифе – «Свет радости в мире печали»). Владыка рассказывал, что впервые увидел монаха в мантии, будучи восьмилетним мальчиком. И тогда одно только это впечатление от увиденного монаха так потрясло юную душу, что Владыка говорил, с этого момента влюбился в монашество навсегда, и это была его первая и единственная любовь во всю жизнь. Маленьким ребенком он уже наряжался в «мантию» и из тыкв делал себе митры.
С Батюшкой их связывало много совместных дел, глубокое взаимно почтительное отношение, единомысленный взгляд на многие вещи.
Во-вторых, с Батюшкой в очень тесных духовных отношениях был приснопамятный архиепископ Иоасаф (Овсянников). Владыка Иоасаф чрезвычайно любил и чтил Пресвятую Матерь Божию, и его праведная кончина наступила в алтаре 2 апреля 1984 года в Субботу Акафиста, во время службы Пресвятой Богородице.
Батюшку часто называют духовным чадом Владыки Иоасафа, но сам Владыка по смирению себя самого считал чадом Батюшки. Архиепископ Иоасаф тоже был великим монахолюбцем и, поскольку, монастырей в те годы практически не было, а боголюбивые души желали себе иночества, Владыка многих постригал в монашество в миру. Я знала некоторых Батюшкиных чад, постриженных Владыкой Иоасафом. С одной из них Господь привел меня жить вместе в течение 7 лет. Это преставившаяся в этом году в Прощенное Воскресение игумения Серафима (Ежкова). Как радостно и удивительно мне было, когда мы вместе с матерью Серафимой, будучи в Ташкенте посещали одну престарелую инокиню. Её было более 90 лет, но она имела светлый ум и память, помнила всю свою жизнь до мельчайших подробностей, не теряя при этом реалий современности. Я часто вспоминаю с большим самоукорением для себя, как эта престарелая матушка вычитывала ежедневно своё иноческое правило, не присев. Она стояла всё время молитвы благоговейно перед иконами, при беседе с человеком она внимательно контролировала каждое своё слово, была деликатная, тактичная, дай бы Бог молодым такими быть! И вот вдруг что я слышу! Матушка, выбрав момент, очень осторожно, без посторонних, спросила у матери Серафимы (которая ходила тогда в мирской одежде и для всех была просто – Александра Андреевна), не в постриге ли она? И тут выяснилось, что постригал их и ту, и другую один человек: одну - архимандрит Иоасаф, а другую он же – архиепископ Иоасаф! Было так радостно! Как всё связано в духовном мире! Дивны дела Твои, Господи!
Третий святитель, находившийся с Батюшкой в тесной духовной связи – это митрополит Леонид (Поляков), удивительный культурный, образованный и смиренный архиерей, врач по мирской специальности. Известно, что в школе в одном с ним классе учились два его друга, ставшие в дальнейшем очень известными людьми в нашем Отечестве. Это великий артист Аркадий Райкин, Герой Социалистического труда, и великий ученый – физик и математик, Трижды Герой Социалистического Труда, Яков Борисович Зельдович, один из создателей атомной бомбы в СССР. Всю жизнь они сохраняли свою дружбу, которая, по понятным причинам, держалась в тайне. А.И. Райкин любил отдыхать в Юрмале, а там была летняя резиденция латвийских православных архиереев, так что эти друзья виделись регулярно.
Владыка очень чтил Батюшку Наума. Поэтому первым монастырём, куда стали поступать батюшкины чада женского пола, был Рижский Троице-Сергиев монастырь.


Римма Раи

  • Гость
Архимандрит Наум о митрополите Иосифе (Чернове)
https://vk.com/video350015801_456239045


ВОЕНАЧАЛЬНИК ДУХОВНОГО ФРОНТА
Памяти архимандрита Наума (Байбородина)
http://www.pravoslavie.ru/107380.html

Оффлайн Александр Михайлович Губанов

  • Сообщений: 1329
    • Православный
http://maxpark.com/community/5652/content/6035655 : архимандрит Наум: «В мире действует тёмная сила, которая поклоняется дьяволу, ненавидит Евангелие, Церковь, Православие. Еще в начале прошлого века масоны-сатанисты говорили, когда нас будет 3 млн, все будет в наших руках. А сейчас их уже 5 млн. — 38 тыс. лож. Рокфеллеры, Ротшильды, Комитет-300, Бильдербергский клуб — эти четыре организации управляют всем миром.
 Если в России зло будет распространяться, то этим будет приближаться конец Света. Может быть большая война. Библия описывает эти закономерности исторического процесса. Если взять большую веревку, метров 300 — один конец будут тянуть одни, другой другие. Вот если современные саддукеи и фарисеи, блудники, убийцы, воры да развратники перетянут, молитва верующих уже не остановит бедствий.»»

Римма Раи

  • Гость
Анатолия Баршай
https://vk.com/id350015801  (фото)
23 окт в 21:15

60 лет прожил Батюшка в Лавре. По свидетельству братии лаврской, за всё это время он ни разу не пропустил братский молебен. Это важная в нём черта – великая собранность и дисциплинированность, ответственность. Полагаю, что именно этим и обусловлено такое огромное количество его духовных чад. Говорят о Батюшке, что он был требовательным к своим пасомым. Но, прежде, чем с кого-то что-то требовать, он неопустительно и неукоснительно исполнял всё сам. Его жизненная позиция была четко сформулирована. Много раз я слышала, как старец говорил, что во всей своей жизни, при совершении любого действия, нужно руководствоваться принципом: «ВО СЛАВУ БОЖИЮ И ПО ВОЛЕ БОЖИЕЙ И ДЛЯ СПАСЕНИЯ ДУШИ СВОЕЙ И БЛИЖНИХ».
Тем, кто стал окормляться у отца Наума в 60-е годы, такими далекими и несбыточными казались батюшкины предсказания о том, что гонения на Церковь утихнут, и будут вновь открыты монастыри и многочисленные храмы. Ведь до открытия в 1987 году Толгского монастыря, на всей огромной территории РСФСР не было ни одного женского монастыря. В Советское время было несколько монастырей на Украине, в Белоруссии, в Молдавии, в Прибалтике. А в России – ни одного. Батюшка готовил кадры одновременно для грядущих земных трудов и для Небесного гражданства. По всей территории бывшего СССР батюшка основывал общинки, где люди вели жизнь, подобную монашеской: кто-то был старшим, остальные жили по послушанию. Вели общее хозяйство, ходили в храм, (часто трудились в приходском храме певчими, просфорнями, да всем, чем требовалось), исполняли домашнее молитвенное правило. Одна из таких общин была при Успенском соборе города Владимира. Большинство трудившихся при Успенском соборе сестер поступили в Рижский Троице-Сергиев монастырь. Когда стали открываться монастыри, из Риги вышло более 20 игумений, которые открыли и восстановили разрушенные и закрытые обители. О тех, кто жив, писать не буду, о них напишут или они сами расскажут себе, а тех, кто уже преставился в Вечные селения, хочу поименовать. Это сестры Перетягины – игумения Митрофания (Пенза), игумения Никона (Шамордино), игумения Тавифа (Горланова, Муром). Также трудилась во Владимире врач-педиатр и певчая Успенского собора города Владимира, будущая игумения Суздальского Покровского монастыря – покойная ныне игумения София (Комарова), верное чадо старца.
Первые чада Батюшки – это ровесники моих родителей и даже бабушки с дедушкой. Кстати, мои бабушка и дедушка – мамины родители – и были одними из первых чад иеромонаха (будущего архимандрита) Наума. Казалось бы, то, чему учил Батюшка, было самым простым и ни для кого не новым. Это самые обычные правила: если ты семейный человек, то береги свою семью, знай только своего супруга, относись по совести к детям, во-первых, всем им дай жизнь, а во-вторых, учи их вере и благочестию, сам будь им примером стойкой нравственности. Если же ты не имеешь семьи, храни себя в чистоте, не позволяй помыслам властвовать тобою, имей собранный ум, учись молитве – беседе с Богом. Правда, молитве Батюшка учил не только монашествующих, но и семейных. Все Батюшкины чада имели определенные молитвенные правила, читали Евангелие, Псалтирь, читали молитву Иисусову. У моей бабушки, к примеру, был в семье обычай пропевать определенное количество молитв Иисусовых и Богородичных. Это было небольшое правило, минут на 15-20, но исполнялось неукоснительно.
Когда отец Наум выходил на исповедь, к нему сразу же выстраивалась огромная очередь. Одна старица из самых первых чад рассказывала, что она, будучи юной девушкой, пошла на исповедь. Исповедь была в трапезном храме с вечера и длилась до самого утра. Девушка увидела, что к иеромонаху Науму самая длинная очередь, а как раз исповедовалась маленькая девочка, лет 11. Девочку ожидала мать. Девочка отошла от исповеди в совершенно потрясенном состоянии и сказала: «Мама! Ведь он мне всё-всё сказал, чего и ты не знаешь, и никто не знает!» А девушка – будущее чадо Батюшки услышала слова ребенка и подумала: «Интересно, чего он там такое говорит? Ради такого дела постою, сколько бы ни требовалось!»
Когда в Трапезном храме начиналась Литургия, исповедь там прекращалась и переходила в криптовый храм под Успенским собором. И стоял, таким образом, не присев, иеромонах Наум, бывало, по 14 часов подряд, принимая исповедь. Девушка эта жила тогда очень далеко от Загорска. Ведь со всего Союза люди стремились в Лавру, так как это было одно из очень немногих мест, куда молодые могли обратиться за разрешением своих духовных проблем. По благословению отца Наума дома она написала обстоятельную исповедь и выслала её на Лавру по почте. Она была ещё совсем ребенок, но серьёзно относилась к своей душе, была дочь верующих благочестивых родителей. Говорит, что не только тетрадь всю исписала, а даже на обложках сделала приписки. И получила эту тетрадь обратно (так же, по почте) с такой как бы резолюцией: «БЛАГОСЛОВЕНИЕ ГОСПОДНЕ ДА БУДЕТ НА ТЕБЕ, СЕСТРА ВО ХРИСТЕ. ТАКОЕ СОСТОЯНИЕ КАК У ТЕБЯ, ПРИСУЩЕ МНОГИМ. ВЕДЬ ВЕРОВАТЬ ВО ХРИСТА БОГА – ПОДВИГ, И ПОДВИГ ВЕЛИК, ЕСЛИ ЭТУ ВЕРУ ИСПОВЕДОВАТЬ ЖИЗНЬЮ».
Она училась в техникуме. В одной группе с ней учился юноша, тоже верующий, из порядочной благочестивой семьи. И вот вдруг он взволнованный сообщает своей однокурснице, что у них с нового учебного года вводят предмет – научный атеизм. Молодые люди очень взволновались, как им дальше быть, можно ли в таких условиях продолжать учёбу, или уже настало время исповедничества, когда нужно всё оставить и пострадать за Христа? И эта 16-летняя христианка очень быстро собирает буквально по копеечке деньги и на самолете летит в Москву, чтобы задать беспокоящий вопрос отцу Науму, которому уже безоговорочно поверила как пастырю. Тогда, как рассказывают те, кто был с самого начала, можно было даже очень поздно вечером вызвать Батюшку на проходную и обратиться со своей нуждой. Отец Наум внимательно выслушал, сказал, что нужно помолиться завтра на Литургии. Спросил, куда она собирается сейчас идти, есть ли у неё ночлег? Потом дал какой-то адрес и отправил с миром. По этому адресу приняли, накормили, разместили. Тогда у паломников даже понятия не было никакого, что можно приехать в Лавру и остановиться в гостинице. Так все и останавливались: у каких-то знакомых, или у знакомых знакомых. Лаврские священники имели какие-то адреса, куда можно было направить богомольцев на ночлег. Всё было предельно просто, но настолько в христианском духе: бескорыстно, аскетично, без всяких не то чтобы излишеств, а буквально, перед праздниками в каком-нибудь крошечном домике без удобств набивалось несколько десятков человек, так, лишь бы крыша над головой была.
И вот, когда, девушка после литургии подошла к Батюшке, он сказал, что не надо так волноваться, всё будет хорошо, сами не заметят, как этот курс пройдёт, что у неё будет четверка, а у её знакомого даже пятерка. И так и получилось, сами не поняли, как. Господь всё устроил. И никаких безбожных тем не затрагивали, и хорошие отметки получили.
В дальнейшем девушка перебралась в Москву, поступила в институт, ближе к Лавре перебралась и её семья, и семья юноши - однокурсника, который, в свою очередь, тоже продолжил учёбу, но уже в духовной семинарии. Таких семей было великое множество, которые стремясь сохранить свою душу, перебирались ближе к Загорску (в самом Загорске не было прописки). Особенно в большие праздники перед службой было заметно, как в Струнино в александровскую электричку набивалось великое множество верующих людей, которые тут же доставали молитвословы и Псалтири и читали всю дорогу до Загорска. А потом так волной выходили из электрички и шли потоком до Лавры на всенощную или Литургию. Конечно, не все богомольцы были батюшкиными чадами, но очень-очень многие.

Если говорить о чадах батюшки, то самым первым и верным чадом была его родная мать – в схиме Сергия (Байбородина +10.06.1982). Мама во всём поддерживала своего сына и сама была у него на послушании.
Было совершенно очевидно, что первые понятия благочестия у батюшки были получены в семье, буквально с молоком матери. Мама его, в миру – Пелагия Максимовна, родила семь детей. Какое это было время, объяснять не приходится, «плач и рыдание и вопль мног». Голод, полная бесправность и притесненность. Но Пелагия имела полное упование на Бога. Она очень много молилась, просила спасения своим детям. И Господь забрал одного за другим шестерых деток: младенцев Михаила, Димитрия, Марию, Елизавету, Елизавету (вторую), Зинаиду. Секулярному уму трудно понять, что это и есть спасение, что дети, умершие младенцами, наследуют Царство Небесное. Но эта женщина была по-настоящему верующей и преданной Воле Божией. Конечно, по-матерински ей хотелось видеть своих деток при себе, но она благодарила Господа за то, что таким образом дети избежали многих бед и искушений. А о Николае молилась, чтобы Господь оставил его на служение Себе.
Мудрая рассудительность у Батюшки, очевидно, тоже от матери. Рассказывали случай, как к ним в дом пришли с обыском, а в это время на столе лежала раскрытой старинная книга житий святых. Ситуация была такова, что в лучшем случае они потеряют сейчас книгу, потому что отнимут однозначно, но могло быть и ещё гораздо хуже, могли последовать какие угодно репрессии за чтение духовной книги. И вот Пелагия спокойно, без суеты, быстро завернув книгу в полотенце, сунула её в ведро, сверху прикрыла очистками и вышла открывать дверь.
- Проходите, проходите, пожалуйста! Сейчас, вот только помои корове вынесу, - и с ведром за дверь. Поставила ведро в уголке в коровнике и быстро вернулась. Никто ничего и не заметил, Господь помог, всё обошлось.
Батюшка всю свою пастырскую жизнь уговаривал женщин по-христиански относиться к своей обязанности чадородия. Я была свидетельница, как одна женщина, уже имеющая троих детей, пришла просто взять у Батюшки благословение. Она была, как и большинство, издалека и желала просто причаститься в Лавре и уехать домой. А Батюшка стал ей говорить, что прежде, чем приступить к причастию и даже к исповеди, пусть она пообещает, что родит всех детей, сколько Бог даст. Женщина очень не хотела ничего обещать и говорила, что у неё и так детей больше, чем у других. А Батюшка так ласково ей говорил: «Ты понимаешь, ведь если ты желаешь причаститься, это значит, ты хочешь подойти ко Христу, обнять Его и сказать: «Твоя воля – моя воля!» Ну не может просто быть Воли Божией такой, чтобы отказываться от собственных детей, пойми!» Тут же был и муж женщины. Батюшка и его подозвал, стал говорить, что если там, где они живут, воспитывать большую семью трудно материально или нравственно, значит, нужно менять условия жизни, нужно переезжать сюда, в центральную Россию, купить домик, завести корову. Ведь они так и сделали и благодарили потом Бога! И сколько таких семей!
Батюшка часто приводил в пример архиепископа Никона (Рождественского), Вологодского и Тотемского (+12.01.1919). Его мать, которую сам Владыка называл Христовой крестоносицей, родила и воспитала 22 (!) ребенка. Притом, каждому ребенку уделялось внимание, о формировании нравственных понятий каждого дитяти родители очень заботились. Как сказано в Википедии, с детства Владыка был приобщён к церковной жизни, рано начал читать христианскую литературу — Библию, жития святых и другие книги.
«Мы, старики, учились именно по старине: букварь, Часослов, псалтырь Царя Давида. Что до того, что детский ум мало понимал смысл священных слов: ребенку довольно и того, что он обогащает запас памяти. С возрастом у него весь этот запас осветится и смыслом тех или иных выражений и слов. А пока важно и то, что в его душе закладывается прочный фундамент для тех церковных настроений, какими он будет жить потом в сознательной жизни. Помню себя на руках моего родителя, когда он, после долгих моих просьб, принес, наконец, из церкви Часослов: как же я рад был этой книге, как целовал ея кожаный переплет, ея красные строки!.. Тут же, сидя на руках у отца, я дал обещание становиться на клирос, учиться петь, а потом и читать в церкви… Сколько радости, сколько счастья — стать на клиросе, подпевать отцу, а когда усвоишь навык к чтению — прочитать «Ныне отпущаеши», а потом и шестопсалмие… Знают ли нынешние дети это счастье?»
Батюшка многим (в том числе и мне) подарил книгу – дневник архиепископа Никона Рождественского «Козни врагов наших сокруши…» Эта книга переиздавалась не один раз и есть в интернете. Кому интересно, почитайте! Многое узнаете, чего раньше не знали!
Самое удивительное, что Батюшка сейчас погребен рядышком с этим мужественным проповедником и защитником православной веры. Все они там вместе – молитвенники и заступники наши. Надеемся, что и на Небе. Не лиши, Господи, и нас Небесного Твоего Царствия!

Никогда раньше не думала, что таким вот образом буду рассказывать людям о своем духовном отце. Новый вид проповеди, новое средство общения. Я, конечно, думала раньше, что о Батюшке надо будет обязательно писать. Ведь наш Батюшка – это чудо XX и XXI веков – такой мужественный проповедник благочестия и чистоты в век воинствующего атеизма и чрезвычайно агрессивной секуляризации. Как уже посмертно выразился о Батюшке досточтимый старец схиархимандрит Илий (Ноздрин): «Архимандрит Наум – воин духовного фронта, военачальник, он сдерживал своим словом, благословениями и молитвой сильнейший натиск врага на нашу страну и вообще на человека как создание Божие». То есть не просто воин, а военачальник, воевода. Конечно, о нём надо писать и я верю и знаю, что много о нём будет написано. Но самый быстрый способ распространения информации сегодня – интернет. И, как это ни странно, сама того не ведая и не понимая, я получила благословение на работу в интернете у старца много лет назад, когда, собственно, и интернет ещё был только в зачаточном состоянии. Это было более 30 лет назад.
Тогда я оказалась в таких условиях, что можно было поговорить со старцем, не ограничиваясь временем. Это была такая редкая и радостная возможность. Можно было задавать любые вопросы. И вот я ни до чего другого не додумалась вдруг, как спросить о компьютерах, что это такое, не бесовщина ли это? Даже сама на себя удивлялась, ведь я знала, что Батюшка не любит праздных вопросов и уже бывало, что делал мне замечание, что спрашиваю о том, что меня совершенно не касается и никогда в жизни не пригодится. Но, к удивлению моему, старец очень серьёзно воспринял мой вопрос и стал обстоятельно отвечать: «Нет, почему это вдруг бесовщина? Это такая же вещь, как и всякая другая. Для чего будешь использовать, тем орудием она и будет. Вот, возьмём, к примеру, нож. Можно же ножом человека зарезать, а можно сделать много полезных дел. Так и с компьютером, если будешь его использовать для прославления имени Божия и пользы душевной, то это будет очень хорошая полезная вещь». Этим сейчас и руководствуюсь, по должности став активным пользователем.
Пора наступила. Сейчас, когда время, официально не являясь атеистическим, фактически выдвигает такие небывалые ранее вызовы злочестия, что страшно становится по-настоящему, и за себя, и за тех малых, которые вверены воспитанию и попечению. Что с ними будет? Старцы ушли, а нам надо ещё жить и консолидироваться в деле благочестия, в деле спасения душ человеческих. Это старец в нас воспитывал, этого ждал от нас – духовной трезвенности, сознательности, духовной самостоятельности.
Один раз при мне Батюшка спросил одну девушку, молодую инокиню: «Скажи, что побудило тебя поступить в монастырь?» Она ответила: «Батюшка благословил». Старец, конечно, не удовлетворился таким ответом, он попытался расшевелить её: «Как это Батюшка? А ты сама пошла против своей воли, что ли? Ты то сама почему сделала такой выбор?» Но девица это, продолжая «мило» улыбаться, всё твердила, что ей благословили, вот она и пошла. Тогда Батюшка стал говорить, что сейчас такое время, стало очень модным брать у церковных людей интервью, задавать всякие вопросы. «Вот, представь, что у тебя берут интервью и задают такой вопрос, почему ты оказалась в монастыре? Ты не торопись, подумай, как тут нужно ответить». И потом ещё Батюшка добавил, что у них в Лавре есть один монах, который чрезвычайно избегает публичности, и он, когда только видит каких-нибудь репортеров, сразу хватается за живот и делает вид, что ему срочно нужно удалиться. Тут как раз при всём этом разговоре вошёл к Батюшке юноша – послушник по имени Нестор (будущий иеромонах Анфим (Гощук)). Батюшка с таким же вопросом обратился и к нему: «Вот представь, что у тебя сейчас берут интервью и спрашивают: «Молодой человек, а как это Вы решились вдруг на такой шаг? Что побудило Вас поступить в монастырь?»» И этот молоденький послушник стал говорить, что он очень много читал в своей жизни, много анализировал, рассуждал и пришел к выводу, что вся земная жизнь – это эфемерное явление, а за ней следует вечная нескончаемая жизнь, и вот к ней-то как раз и следует готовиться, потому что это несопоставимое ни с чем важнейшее дело. Монастырь для этого представляет собой идеальные условия. В монастыре человек имеет самые лучшие условия для общения с Богом, для приближения к Нему.
Конечно, я излагаю речь Нестора по памяти, совершенно не дословно, но смысл был такой. Говорил он так убежденно, и во всей его речи чувствовалось, что всё это им прожито и продумано, что за этим всем стоит огромная любовь к Богу и трепетное почтительное отношение к старцу.
Батюшка слушал Нестора с величайшим вниманием и теплом, он ласково и радостно смотрел на юношу во время его речи. Я чувствовала, что старец просто любуется этим умным и благочестивым послушником. Потом Батюшка улыбнулся и сказал: «Ты тут сейчас такого наговоришь, что все тебя послушают, возьмут и в монастыри побегут! Что тогда делать будем?» А Нестор на это ответил: «Да ведь как хорошо было бы, если бы такое могло случиться! Это был бы просто рай на земле!» Батюшка радостно засмеялся, а потом, уже снова обращаясь к молодой инокине, говорит: «Ну что? Придумала, что же ты будешь говорить, когда тебя попросят дать интервью?» Девушка как будто бы и не слышала и не видела всего, что здесь только что происходило, она продолжала повторять своё: «Батюшка благословил…» Так обидно было за неё! Старец тогда уже, видя бесполезность дальнейшего разговора, подвёл черту: «Знаешь, тебе уж точно, так же, как отцу N, как увидишь каких-нибудь репортеров, нужно хвататься за живот и скорее куда-нибудь подальше убегать!»
Преставился отец Анфим (бывший Нестор) на Афоне 13 февраля 2008 г., на 44 году жизни. Я здесь всё-таки приложу краткое его жизнеописание.
Иеромонах Анфим (Гощук)
Иеромонах Анфим (в миру Нестор Гощук) родился в Ташкенте 6 ноября 1964 года от благочестивых родителей – иерея Димитрия и матушки Анны. После смерти матери отец Димитрий принял монашество с именем Дорофей и был в Ташкенте духовником женских монастырей.
Нестор имел еще двух братьев, которые были летчиками. В летное училище поступал и сам Нестор, однако не прошел медицинскую комиссию. В семье царила атмосфера благочестия и безусловного послушания, которыми Нестор руководствовался во всей своей последующей жизни.
Примером послушания Нестора родителю может служить такой эпизод. После того как Нестор не прошел медицинскую комиссию в летном училище из-за врожденного заикания, безмерно любящая его бабушка, желавшая во что бы то ни стало, чтобы и ее третий, самый любимый внучек стал летчиком, предложила выпить ему отвар зелья, с помощью которого, как она была уверена, должен был навсегда устраниться дефект речи. Однако отец-священник не одобрил такого способа лечения. И, хотя он прямо и не запретил прибегнуть к такому средству, никакие увещания бабушки не смогли склонить Нестора пойти против воли родителя. После такой неудачи бабушка устроила настоящий погром в доме зятя-пресвитера. Однако Господь вскоре вознаградил юного Нестора за его послушание: вместо летного он поступил в духовное училище – Московскую Духовную семинарию, куда вскоре поступил и его старший брат – летчик Иоанн, который впоследствии, после принятия священнического сана, стал настоятелем одного из соборов города Углича.
1 июня 1987 года Нестор был пострижен в монашество с именем Анфим и через месяц рукоположен во диакона Троице-Сергиевой Лавры. Через год его перевели из Лавры во вновь открывшийся в Москве Данилов монастырь, где 9 июля 1989 года отец Анфим был рукоположен в иеромонаха.
Имея горячее желание послужить Сыну Божию в земном уделе Его Пречистой Богоматери, иеромонах Анфим 18 июля 1990 года по благословению Патриарха Пимена прибыл на Святую Гору Афон, где по прошествии шести лет за свое благочестие и послушание был избран в соборные старцы монастыря и проходил самые ответственные послушания: архондаричного, регента, эконома, ризничого, антипросопа и эпистата в Священном Киноте Святой Горы Афон.
Отличительными чертами его характера, за которые он пользовался всеобщим уважением и любовью святогорской братии, были скромность и кротость.
Прожив семнадцать лет в монастыре и исполнив свой долг, отец Анфим «скончався вмале» в возрасте 44 лет. «Угодна бо бе Господеви душа его», предочищенная богоугодной жизнью, потщася бо «...от среды лукавствия» (Прем.4:13-14).
Многие из братии, узнав о его неизлечимой болезни (опухоли головного мозга), молили Бога, чтобы им умереть вместо нужного обители собрата. Однако Господь судил иначе и призвал избранного от людей Своих как «благовонную жертву от обители земной во обители небесныя», как выразился о кончине его архимандрит, игумен соседнего монастыря Ксенофонт.
Главным девизом земной жизни отца Анфима было послушание. «Перед духовником, – говорил он, – надо быть чистым, как солнышко». Поэтому он старался ежедневно исповедоваться. Правилом его было, кроме исполнения обычного келейного канона, полагать от 300 до 500 земных поклонов, а иногда и больше.
К каждому послушанию и важному, и незначительному – он относился одинаково ответственно, выполняя его так, словно чувствовал на себе взор Бога Живого.
О внутренней жизни отца Анфима мы узнаем из его дневниковых записей, которые он вел по примеру святого праведного «всероссийского батюшки» Иоанна Кронштадтского, в городе которого он проходил военную службу и которого «весьма почитал», стараясь всячески подражать ему в трезвении и внимании к своей жизни.
Даже у самого преддверия смерти он старался оставаться «в строю», не допуская расслабления и не пропуская ни одной службы. Страдая и едва передвигаясь, он до самого последнего своего дня без опоздания приходил в церковь, преодолевая трудный для него высокий подъем, ведущий в Покровский собор, чем подавал великий пример братии.
Его дневники опубликованы и выложены в интернете. Почитайте для пользы душевной об этом воине Христове, одном из пасомых старца архимандрита Наума.


Оффлайн Александр Михайлович Губанов

  • Сообщений: 1329
    • Православный
60 лет прожил Батюшка в Лавре. 
 Почитайте для пользы душевной об этом воине Христове.
http://old.st-tatiana.ru/text/2129118.html

  • Гость
Архимандрит Наум. Коломна. Постриг.
https://vk.com/video350015801_456239048


Анатолия Баршай
вчера в 21:32
Братья и сестры! Это видео - фрагмент фильма о праздновании 1000 - летия Крещения Руси в Даниловом монастыре в 1988 году. Архимандрит Наум во время совершения Таинства Проскомидии. (Литургия совершалась во дворе).
https://vk.com/video350015801_456239046

Римма Раи

  • Гость
Сама я первый раз увидела Батюшку в 1968 году, когда мне было 6 лет. Как уже писала выше, раньше меня Батюшку выбрала сама тогда еще 3-х летняя, ныне покойная моя сестра – Елена. Это было, когда ещё исповедь шла в криптовом храме под Успенским собором; Батюшка тогда был совсем молодым и исповедовал там, где и все. Мама моя с маленькой Леной пошла на исповедь. Там исповедовали сразу много священников. Мама спросила у Лены: «К какому батюшке пойдем?» Лена, без сомнения показала на будущего старца: «Вот к этому!» Мама говорит: «Посмотри, к нему же самая длинная очередь!» Но Лена была тверда в своём выборе: «Всё равно к нему пойдем!» А я попала к Батюшке уже в надвратном Предтеченском храме. Не помню, кто был вместе с моей мамой и со мной, кажется, кто-то из моих теток. Б. спросил меня о грехах, в чем я каюсь? Но мне было 6 лет, и я была твердо уверена, что до 7 лет о грехах рано говорить. Я никаких грехов не назвала, хотя точно уж их имела, вполне серьёзные и осознанные. Но вот эта уверенность, что младенцы ни за что не отвечают, мне тогда не дала сказать что-то полезное. А мои родственники заулыбались и стали говорить, что Б., наверное, спутал меня с Наташей, моей тётей, которая меня старше на 2,5 года. Конечно, Б. ничего не путал. Я потом много раз видела и слышала Батюшкины беседы с младенцами. Понятно, что Святая Церковь установила возраст с 7 лет для обязательной исповеди. Но весьма полезно даже самым маленьким детям объяснять, что такое грех, и как надо стараться его избегать, а если уж не получилось избежать, то сразу же вовремя каяться.
После этого случая я не была у Батюшки лет 10. Я знала, что мои родные ездят к нему, видела чад Б. во Владимире, но я росла очень противной девчонкой, и даже смеялась над этими будущими игумениями и схимницами. Я их сторонилась, а они меня. А потом, когда мне было 16 лет, я вдруг надумала, сама не зная зачем, пойти к старцу вместе со своей тётей Наташей. Прежде чем заговорить со мной, Б. отругал меня за некоторые вещи. Мне это, конечно, очень не понравилось, и я решила больше к Батюшке никогда не ходить. Гордая была, строптивая…
По-настоящему попала к Батюшке в 1982 году и считаю этот год отправной точкой, с которой я стала чадом Батюшкиным. Мне тогда уже исполнилось 20 лет. У меня появилось вдруг какое-то странное непонятное для самой себя желание – служить Богу. Что это такое, я и сама не знала. Ведь у меня никаких талантов и умений не было, ни к чему я совершенно не была готова. Тут как-то хватило у меня ума совсем не слушать своих друзей и даже уж не знаю как, но с этим своим неутолимым желанием я заявилась к своей благочестивейшей бабушке. А бабушка сразу поставила условие: такой вопрос должен решить только Батюшка! И пришлось мне снова, хоть и не очень с охотой, но идти к Батюшке. Ну, если в 16 лет, как я говорила выше, Б. меня поругал, в 20 лет вины только прибавилось, и снова я получила по первое число. Но тут уже у меня была какая-то готовность немножко потерпеть. Потому что соображала же я все-таки, что Богу служить надо в чистоте. Конечно, я тогда совсем не понимала, как важно в деле служения Богу послушание и самоотвержение. Батюшка выслушал мои страстные речи и сказал, что хорошо бы мне поступить в мединститут. На это я возразила категорически, что ни за что в медицину не пойду, потому что боюсь покойников! Я к тому времени уже присмотрела себе место псаломщика в одном маленьком городке. Это мне казалось настолько духовным и романтичным: старинный храм на берегу реки, транспорта только что – паром с берега на берег, красота! И я – такая благочестивая, на клиросе! Конечно, Батюшка видел всё духовными глазами, он представлял, какие трудности мне предстоят. Ведь это не игрушка – быть псаломщиком. Устава я совершенно не знала, только что слух и голос имела, и все. Но самое главное, ведь какой бы хулиганкой ни была, а выросла я все-таки в очень чистой и благочестивой обстановке. Все священники, которых я знала с детства, были настоящие пастыри, благоговейные служители Престола Божия. А с чем пришлось столкнуться в самостоятельной жизни на приходе, даже представить себе такого не могла! Как только Господь уберег, что я сохранила веру и саму себя, только за молитвы старца!
С прихода я уже стала ездить к Батюшке регулярно. Во всякий свободный от службы день ездила в Лавру. Старец меня каждый раз ругал за что-нибудь, но, слава Богу, меня уже было не остановить. Конечно, я менялась не сразу, очень постепенно, да даже вообще сначала не менялась. Какая пришла тусовщица с Крещатика, такая сначала и была. Но когда шла к Батюшке, старалась всеми силами принять приличный вид. Я прямо в лаврском туалете снимала с себя серьги, стирала косметику, и невидимками изо всей силы закалывала свою коротенькую челочку и тщательно завязывалась платком, чтобы не видно было, какие у меня короткие волосы. Батюшка один раз сказал при мне моему настоятелю (нынешнему Владыке): «А за что ты её поощряешь? Ты ж видишь, какая она лицемерка!» Я разулыбалась, думаю, это он меня просто смиряет так! Что во мне лицемерного? А потом сразу подумала: «Да уж! А кто в туалете чёлку закалывает и прячет под платочек?» Решила, не буду лицемерить! Пришла в следующий раз с открытыми ушами, не снимая серег. А Батюшка мне говорит: «Обрати внимание, чем ниже уровень развития, тем больше человек стремится себя украсить. Гляди, вон дикие племена все лицо раскрашивают, кольца и в ушах, и в носу. Ты себе в нос не хочешь ничего повесить?» Я говорю: «Нет!» А Батюшка продолжает: «В первую очередь в девушке ценятся интеллект и порядочность, а украшения никакой роли не играют. Сними серьги и не носи больше». Я с очень кислым видом повиновалась. Думала: «Ну, вот тебе, зато не лицемерила! Надо вот это мне было идти с серьгами на виду!» Как мне жалко было их снимать, просто не высказать. Но с грехом пополам смирилась.
Батюшка уже тогда делал попытки говорить со мной о самом главном. Он спросил, не хочу ли я в монастырь? Я сказала, что ни в коем случае! Батюшка так грустно среагировал: «Значит, замуж хочешь!» Мне как-то от этих слов стало очень стыдно, и я начала оправдываться, что в замужестве меня интересует не само замужество, а не могу же я одна оставаться, я боюсь одиночества. А Батюшка сказал, что если Бога узнаешь, то никогда не будешь одинока. Я потом эти слова бесконечно вспоминала и тысячу раз с ними полностью соглашалась. Но тогда я еще была совсем-совсем дикая. Батюшка говорил: «Что же с тобой делать? К монашеству ты не способна. А замуж выдавать – это любому парню жизнь испортить. Ты же как мальчишка, тебе надо было бы мальчишкой родиться, ты такая хулиганка!» Я уже к тому времени искренне полюбила Батюшку и мне от него что угодно было не обидно слышать. И со всем была согласна, что я дикая и неорганизованная. В монастырь я совсем не собиралась, но мне хотелось сказать что-то угодное Батюшке, что ли, или уж я не знаю, как это так у меня получилось, Господь вразумил, и я ответила: «Батюшка, а Вы помолитесь за меня, может, я когда-нибудь стану пригодной для монастыря». Сказала исключительно из приличия, вовсе о монастыре не думала. Батюшка, как сейчас понимаю, тогда изучал меня, присматривался, на что я окажусь способной. Мне все казались такими благочестивыми, а я сама себе каким-то бомжонком, гадким утенком. Как-то раз мы пришли к Батюшке с моей теткой Наташей, с которой у нас всего два с половиной года разницы. Я вообще тогда ничего в Лавре не понимала, да и до сих пор осталась в стороне от Лавры, за что даже очень благодарю Бога, что Лавра для меня была, есть и, надеюсь, будет домом Святого Сергия, местом особого благоволения Пресвятой Троицы. Я не узнала бытовой стороны Лавры, но теперь, конечно, понимаю общую схему монастырской жизни. И вот тогда такая для меня непонятная ситуация. Мы стоим с Наташей у Батюшки в приемной, народу, как всегда много. А Батюшка был тогда еще очень энергичный, подвижный, он постоянно переходил от одной группы людей к другой, из помещения в помещение. И вот заходит одна из лаврских трудниц и громко кричит: «Батюшка, благослови мне двух человек». Слово «благослови» я не могла понять как слово «дай, выдай, направь». Я понимала буквально, благословить – это осенить крестом. Значит, думала я, у неё тут где-то за дверью есть два человека, ждущие благословения. Но потом я быстро поняла свою ошибку, потому что эта женщина (можно сказать, старушка) подошла вдруг к нам с Наташей и спрашивает, не хотим ли мы помочь на монастырской кухне? Тогда я сообразила, что значит - «благословить двух человек». Это значит – послать двух человек из посетителей на кухню поработать. Я совсем не была трудолюбивой, и мне вовсе не хотелось идти на кухню, но я подумала, что отказаться будет большим грехом и вынуждена была согласиться. Но эта трудница подвела нас к Батюшке, чтобы он все-таки и буквально нас благословил. Я думала, Батюшка одобрит нас за добровольчество. Но не тут- то было! Батюшка с удивлением говорит этой рабе Божией: «Да ты что! У тебя что, совсем глаз нет? Куда же ты молодых девчонок на монастырскую кухню отправляешь? А если они там начнут монахов соблазнять? Ты же их совсем не знаешь. А если они окажутся заразными? Да разве так можно?» Мы, конечно, с Наташей чуть от стыда сквозь землю не провалились, думаю, вот тебе на! Согласились, называется, надо больно было! А Батюшка показал на пожилую супружескую пару: «Вот этих бери! Это люди немолодые, испытанные. Гляди, вон у него даже орден есть церковный!» При этих словах Батюшка распахнул на мужчине пальто, и все увидели, действительно, церковную награду. После такого возвеличивания супруги, разумеется, не могли уже отказаться и торжественно прошествовали на кухню, а я сразу же сообразила свою выгоду, что мне теперь ничего не надо резать, чистить, мыть – ура! И была очень рада и благодарна в душе Батюшке.

Но на выбранном самовольно приходе я потрудилась недолго. Я была слишком слаба и слишком глупа ещё, чтобы справиться с навалившимися искушениями. Я опять сделала попытку отойти от Батюшки. Самовольно ушла с места, переехала к владыке А., другу моего отца, уже там презентовала себя как псаломщицу и регента. Владыка благословил меня на приход, но я потом и оттуда убежала. К тому времени в стране уже был открыт первый регентский класс – в Ленинграде, и мы с Наташей надумали туда поступить. Но Наташа-то пошла к Батюшке за благословением, а я и не подумала. Во-первых, мне было стыдно, что я убежала за один год из двух мест, а во-вторых, я знала, что Батюшка Наташе не благословил поступать, и поняла, что, скорее всего, и мне не благословит. Когда я находилась в Ленинграде, очень молилась. Мне хотелось поступить, и я убеждала Господа, что ведь это же мне будет полезно, а если не поступлю, то могу сотворить страшные поступки (какие – Богу было известно!). И вот так, в таком глупом наивном дерзновении я пыталась «шантажировать» Господа. Но всё же, когда была на Смоленском кладбище, хватило у меня ума попросить у Ксеньюшки не чего-то конкретного, а полезного себе для спасения души. Хотя я очень хотела, чтобы этим полезным оказалась моя учеба в регентском. Но вот меня вдруг все-таки не приняли, и я со страшным ропотом поехала в аэропорт, чтобы лететь к родителям, в Киев. На душе у меня было скверно, и я, действительно, была настроена всем всё доказать! Но Господь за молитвы моего духовника уже вёл меня и не дал ничему плохому случиться. До самолета я дошла четким шагом, стуча огромными каблучищами, а с самолета вышла тихой болезненной поступью, еле передвигая ноги, и вынуждена была переобуться в домашние тапочки, чтобы хоть как-то добраться до дома. Я резко и сильно заболела. Проболела почти полгода, и ничего мне не помогало, я на глазах превращалась в старуху-хроника, слабую, немощную. Конечно, я понимала, откуда такая напасть и где из этой напасти выход. Мне нужно было встать, собраться и поехать к Батюшке. Я хотела только попросить прощения и забыть свое неудавшееся псаломщичество. Но ведь надо было найти силы на то, чтобы подняться, одеться, добраться до поезда. Я верила, что как только попаду к Батюшке, у меня восстановится здоровье, вернутся силы. Но не было сил ни на что! И вот уже перед самым Великим Постом в 1984 году я все же, очень сильно перемогаясь, кое-как, решаюсь встать и хоть ползком, но двигаться к своему духовному отцу. Как-то уж Господь помог, и я такая вся больнущая, являюсь снова к Батюшке. Я уже никаких подвигов не хотела, только прощения и исцеления. А Батюшка, будто не замечая моего такого жалкого состояния, говорит: «Вот в Калязине псаломщик нужен, поезжай туда». Я так и ахнула. Говорю: «Батюшка, да уж если на то пошло, то у меня же папа священник, я могу у него на клиросе петь и службу вести».
Батюшка мне на это отвечает: «Вот ты не понимаешь. Смотри, если человек, к примеру, очень голоден, то ему в радость даже сырой морковки погрызть, ведь так?» - «Так», - отвечаю. – «А если картошки отварить, это же посытнее будет?» - «Да, - говорю, - посытнее». – «Ну, а если полный обед приготовить: из первого, второго, с десертом, пирогами, разными закусками, - то как лучше?» - Я говорю: «Ну, конечно же, обед лучше!» Батюшка и делает вывод: «Вот, в еде ты понимаешь, а в духовной жизни – нет. С родителями жить – это как будто одной сырой морковкой питаться, для души мало пользы!» Пришлось мне соглашаться, хотя я уже понимала, что какой там я псаломщик, так, название одно. Ничего не знаю, не умею, да еще и вся больная, с утраченным голосом. Тут вдруг Батюшка передумал и вместо Калязина прикрепил меня к Зое Куркиной, сестре отца Вячеслава Куркина, и велел ехать в Кохтла-Ярве, к отцу Вячеславу на приход. Я говорю, что у меня совсем нет ни голоса, ни сил для регентства. А Батюшка успокаивает: «А там ничего тебе и делать не придется, только пальчиком показывать». Ну, в это-то я слабо поверила, но деваться было некуда, приходилось выбирать: или оставаться на свою волю и чахнуть беспросветно или слушаться Батюшку и оживать!

Как-то, находясь на мирском научном форуме, я услышала от одного из докладчиков такие слова: «Если мы идём в ногу со временем, мы безнадежно отстали». Мне эти слова запали в сознание, но я сразу же подумала, что вот ведь говорят просто для красоты, не вкладывая никакого реального смысла в сказанное. Потому что настоящее опережение времени возможно только в Боге. Жизнь, построенная на перспективу, имеет своё основание в Священном Писании: «Не имамы зде пребывающаго града, но грядущаго взыскуем» (Евр. 13, 14). " и «…простираюсь вперед, стремлюсь к цели, к почести вышнего звания Божия во Христе Иисусе". (Флп. 3,13-14). И кого-то, более опережающего своё время, чем батюшка архимандрит Наум, я в жизни своей не знала.
Многие ищут прозорливцев, «ищут знамений», но ведь, по сути, любой служитель Церкви, имеющий на себе благодать священства, уже прозорлив «по умолчанию». В Батюшке главным было отнюдь не то, что он прозорлив (хотя и это имело место). Главное было в нём – это его пламенная чистейшая вера в Бога, постоянное предстояние перед Господом, величайшая духовная собранность и настроенность именно вперёд, в вечность, постоянная динамика жизни, решительное движение и побуждение всех к этому движению! Он сам жил во Христе и других учил тому же! И очень хорошо представлял, что мы должны делать сегодня то, без чего не сможем обойтись завтра. После того, как я решительно отказалась от мединститута, он неоднократно повторял: «Посмотрим, что из тебя получится, монашкой станешь или на врача пойдёшь учиться?» А было это уже после того, как я сама стала воображать себя будущей монахиней. Батюшка всё оценивал очень трезво. Тогда, в 80-е годы был большой приток молодежи в Церковь и, конкретно, в монашество. Батюшка говорил, что это время не будет очень продолжительным, потом будет спад. Так и есть, к сожалению. Но тогда молодежь, открыв для себя нечто неслыханное и неизведанное, ринулась на подвиги. Многие хотели стать молитвенниками и подвижниками прямо тут и прямо сейчас. Батюшка возился со всеми, как с малыми младенцами. Одна нынешняя монахиня, тогда ещё совсем молодая и очень современная девушка рассказывала, как она первые разы бывала у Батюшки. Ей казалось, что там ведь стоят и старушки, которым нужнее попасть к старцу, а она такая молодая, только им мешает. А ведь это – не место в трамвае уступить пожилому человеку. Старушки и так в церковь ходят и уж хоть чего-то, но знают, а она такая молодая, из нецерковной среды, сама только что крестившаяся, конечно, ей внимания надо было даже больше гораздо, чем этим старушкам. Батюшка её опекал, приставил к ней такого как бы «вожатого», чтобы ей помогали не впадать в крайности, а спокойно кончить свой вуз. И когда она уже получила диплом, он её радостно приветствовал, ведь она выполнила своё первое ответственное послушание.
Когда я приехала в Кохтла-Ярве, первым делом увидела там Нину К. Она была старшая над эстонскими сестрами. Но я не понимала её старшинства и не воспринимала, как своё начальство. Я же считала, что приехала только как регент к отцу Вячеславу. Нина сразу запричитала: «Вот, еще одну прислали, что тут с ними всеми делать!» Они, старшие Батюшкины чада, некоторые были такие вот капризули, позволяли себе высказывать Батюшке неудовольствие и бесконечные претензии. Меня она этим сразу же против себя страшно настроила, и я ей резко сказала, что пусть насчет меня не беспокоится, я никакого отношения к ней не имею и не собираюсь иметь. Я не монашка и никогда ею не буду, просто приехала на работу. Сама Нина работала тогда просфорней в Йыхви, а там как раз произошла авария, и поэтому негде было печь просфоры. Отец Вячеслав разрешил печь Нине в нашем храме для йыхвинского. Нина приходила, ставила тесто, а пока оно подходило, она заходила в мою келию и ложилась спать, часто даже на мою кровать. Мне это чрезвычайно не нравилось, и я пожаловалась отцу Вячеславу. Отец Вячеслав ей строго запретил так поступать.
В Эстонии я прожила немного, но очень активно. В это время я полностью сменила свою идейную позицию, там я оказалась «уязвленной любовью» к монашеству. Эта «язва» оказалась неисцельной на всю жизнь…
Батюшка уже тогда строже взял меня в свои руки, я это чувствовала. Но еще не понимала, к чему иду. Я как-то стояла на коленках перед Батюшкой, а сзади меня стояла Романенко Светлана Ивановна. Батюшка через мою голову обратился к Светлане Ивановне и говорит, показывая на меня: «Видишь, вот она стоит передо мной, совсем сырой материал. Из неё, как из глины, можно сейчас лепить, что захочешь, можно ангела, а можно демона, смотря в какие руки попадет».
В Лавру ездила из Эстонии регулярно. А также в любое мало-мальски подходящее время ездила в Пюхтицы. Там я впервые поняла, что все решила и никогда не выйду замуж. Сначала как-то жутко внутри было, я думала-думала об этом. Но потом поняла, что ведь старец именно этого и ждёт от меня. Да что старец! Ведь старец нас к Богу привести хочет, значит этого хочет Сам Господь! И так мне радостно стало, поехала к Батюшке, думаю, сейчас его обрадую, что я все поняла, наконец! Приезжаю, а у Батюшки, как всегда народ, и какая-то мамаша привела своего крутого сыночка, видимо, совсем с ним сладу не было. Ему лет 25. Вот они стоят перед Батюшкой, разговаривают с ним, а Батюшка вдруг поворачивается ко мне и спрашивает: «Сколько тебе лет?» Говорю: «22». «О, - говорит Батюшка, да тебе замуж давно пора!» Я аж подпрыгнула, думаю, ну надо же, не успела ему радостную весть сообщить, что я ни за что теперь не пойду замуж. Я завопила: «Нет-нет, Батюшка, я сейчас Вам что-то скажу!» Но Батюшка, ничего не слушая, говорит: «Я хочу, чтобы ты с ним познакомилась, может из вас хорошая пара получится». Я стала доказывать, что никакая пара из меня не получится. Но Б. не слушает. Говорит: «Иди, познакомься с ним, своди его в археологический кабинет, может, понравитесь друг другу». И буквально выпроводил всех нас троих. Я вышла злая, как мегера, но уже знала хоть слово такое – послушание. Говорю им: «Вы на меня не смотрите всерьёз, я только за послушание доведу вас до академии, а там мы расстанемся. У меня другие жизненные планы». Пошли мы, дошли до проходной, и нас почему-то не пустили. У меня такое было впервые. Но я обрадовалась, что мне не надо время на них тратить, гулять по ЦАКу. Той мысли, что я этим парнем и вправду могла бы обольститься за время совместной прогулки, даже и близко не допускала. Казалось мне, что я теперь такая твердыня, куда уж!

За всё благодарю Бога и своего духовного отца. И если уж кому-нибудь очень хочется услышать что-то о прозорливости старца, могу привести один пример из своей жизни. Хотя этот случай, пожалуй, даже прозорливостью не назовешь, это просто очень великая внимательность и проницательность, которой, к сожалению, часто не хватает у родных родителей.
Я помню своё поведение в тот момент, когда получила благословение ехать в Эстонию и познакомилась с Зоей Куркиной. В период своего пребывания на первом приходе, куда я поехала фактически по своему настоянию, а не по благословению, я попала под влияние одного очень безнравственного человека. Не хочется сейчас упоминать его имя, его уже нет в живых. Он достаточно знаменит, но знаменитость его негативного качества, жалкий нераскаявшийся человек. И вот я, будучи в духовной жизни птенцом неоперившимся, проявила к этой аморальной личности очень большой интерес, охотно с ним разговаривала, в какой-то момент даже готова была принять его образ жизни. Но потом так получилось, что я убежала на другой приход, потом и оттуда убежала, поступала в регентский, заболела и так далее по вышеизложенному. Конечно, отвлеклась, особенно пока болела, вообще было не до глупостей. Но когда я почувствовала, что выполнив послушание, получаю самое настоящее фактическое здоровье, снова всякая ерунда зашевелилась в голове. Я решила, что прежде, чем ехать в Эстонию, прокачусь на денек туда, где была раньше, навещу своих знакомых. Внутри себя я, разумеется, лукавствовала, потому что реально мне хотелось только одного единственного – встретиться с тем нехорошим человеком. Я, конечно, сама себя убеждала, что это будет совершенно безвинная встреча, что я ничего плохого не хочу, да ещё, может быть, и не встречусь. Но если бы включить свою совесть и честность и спросить у них, чего хочу на самом деле, то ясно, как дважды два, что фактически греха искала. Сейчас, имея на воспитании детей, вижу подобные ситуации очень часто, когда человечек юный, сам не давая себе отчета, лезет как кролик к удаву в пасть и, если взрослому не вмешаться, может случиться страшная беда, какая сейчас и происходит с большинством молодежи, находящейся фактически без присмотра.
И вот я говорю Батюшке, что поеду, конечно, в Эстонию, но не сегодня, а, скажем через два дня. Он спросил, почему? Я говорю, что мне надо туда-то прокатиться. Строго спрашивает, зачем? Я стала плести что-то такое невразумительное, типа, у меня там вещи какие-то остались, поеду, заберу. Тут я увидела, что Батюшка страшно взволновался. Он сказал Зое Куркиной (Зоя по возрасту была старше моей мамы): «Зоя! Ты знаешь, у неё сейчас очень нехорошие задние мысли. Ни в коем случае нельзя ей туда ехать! Прямо за руку бери и до поезда никуда не отпускай, следи за ней внимательно». Я была смущена и немного обижена. Меня дома никогда так строго ни о чём не спрашивали. Родителей я бы убедила в два счета, а с Батюшкой этот номер не прошел. Я слегка себя потравила, что я же не какая-нибудь там, чего это вдруг ко мне такие подозрения? Но и тогда даже, а тем более сейчас, я очень хорошо понимаю, что фактически в тот момент была удержана от великой опасности. Батюшка был прав не на 100, а на 1000 процентов! За что благодарю, благодарю!

http://www.kuremae.com/novosti/73-xram-preobrazheniya..

http://drevo-info.ru/articles/16543.html

Это ссылка на описание храма в Кохтла-Ярве, где Господь благословил мне немного потрудиться. Почитайте, кому будет интересно. А также ссылка – биография отца Вячеслава Куркина, удивительного воина Христова, служителя Церкви, батюшкиного чада.
Живя в Эстонии, уже с совершенной очевидностью понимала, что Батюшка меня испытывает и воспитывает. Он стал говорить, что мне нужно обязательно поступать в регентский класс при МДА. Хоть и не очень хотелось, но я уже не спорила ни в чем, все старалась исполнить. И вот я прихожу очередной раз к старцу, а он спрашивает: «Ты взяла у Светланы Ивановны программу для подготовки к поступлению?» Я говорю: «Нет! А что, нужно было?» - «Да, конечно же, иди, возьми, готовься!» - «Хорошо!» На следующий раз он мне говорит: «А зачем тебе это нужно? В Пюхтицах монахиня Александра – такой прекрасный регент, она тебя лучше любой консерватории подготовит». Я опять соглашаюсь: «Хорошо». Еще в следующий раз Б. опять спрашивает, как у меня дела с регентским? Я говорю, что вроде бы мне отменили учёбу. Оказывается, нет, ничего не отменили, опять – иди к С.И., занимайся музыкой, готовься. Я опять принимаю к исполнению, «ничтоже сумняшеся». Я тогда уже знала, что так бывает в духовной жизни: как бы всё ни казалось нелогичным и противоречивым, надо стараться по возможности всё исполнять. Очень старалась.
В Эстонии я провела Великий Пост 1984 года, не опустив ни одной Литургии. Я тогда даже и не понимала, что можно что-то не выполнить. Мне было удивительно слышать, как отец Вячеслав при встрече говорил моему папе, что благодаря мне, он смог отслужить все Преждосвященные. Так это мне странно показалось, подумала, что ведь не будь меня, неужели он не стал бы служить?
Но моя неуёмная эмоциональность проявлялась и там где надо, и там, где не надо. На Пасхальных днях прилетел ко мне мой папа. Я встретила его в Таллинне. Мы зашли с ним в ресторанчик, пообедать. И тут мне надумалось порисоваться перед папой, я торжественно заявила, что не ем мяса. (Здесь хочу обратить внимание, что мне никто не запрещал есть мяса. Это опять была моя собственная инициатива. Посты я соблюдала всегда, всю свою жизнь, но, по окончании постов всегда обильно разговлялись, традиция такая дома была. Оказавшись рядом с Пюхтицей, стала примеряться, а как это – люди совсем без мяса живут. Попросила у отца Вячеслава разрешения попробовать разговеться на Пасху без мяса, так только, на один мясоед. Да так вот и попробовала – один раз и на всю жизнь. Но на тот момент стаж моего неядения мяса составлял, не считая Поста, не больше двух недель). И вот я делаю такое заявление папе. Папа насторожился: «Это почему? Тебя, может быть, постригли?» И хоть я сказала, что никто меня не постригал, папу это не успокоило. Весь свой визит он был очень встревожен, на всё смотрел с чрезвычайной недоверчивостью и, ничего мне не сказав, уехал домой, полный мрачной решимости. А я потом, ничего не подозревая, в очередной приезд в Россию, заехала к своей бабушке, там увидела приехавшую маму и стала её уговаривать вместе со мной поехать к Батюшке. Мама не очень охотно, но всё же поехала. Но как же я была потрясена тем, как мама повела себя у старца. Она вдруг, совершенно неожиданно, заявила, что требует моего возврата домой и забирает меня немедленно. Батюшка спросил, почему? А она говорит, что так требует папа. Папу вызывают в органы и спрашивают, где его дочь? Что она, сирота, что ли, жить где-то, не пойми где? Там, по словам папы, секта какая-то, всё очень неправильное и подозрительное. Я стояла совершенно ошеломленная таким маминым коварством и думала, что сейчас-то Б. ей «пропишет»… Но, к моему совершеннейшему уже потрясению, что же я слышу? Батюшка говорит моей маме: «Ну, что же? Она твоя дочь! Ты её под сердцем носила, ты её грудью кормила, ты её растила, конечно, она совершенно бесспорно твоя, поступайте, как считаете нужным». Я была настолько потрясена таким поворотом дела, что стала очень горько и многослёзно плакать, просто рыдать. Я просто ревела совершенно безутешно, слёзы лились и лились ручьём. Мама стала раздражаться и прикрикивать на меня, что нечего тут истерики устраивать, что никто ещё не умер, чтобы так рыдать. Но я не могла успокоиться, а просто выла отчаянно. Батюшка, видя моё такое искреннее огорчение, оценил обстановку, он понял, что для меня мамины слова были полной неожиданностью, и стал понемногу переходить на мою сторону. Он спросил у мамы, а что же они собираются со мной делать дома, замуж хотят выдать или как? На что мама с пафосом воскликнула: «Что значит, замуж выдавать? Она взрослый свободный человек, сама решит, что ей делать!» Батюшка тогда и говорит: «Вот именно. Она взрослый и свободный человек и сделала свой выбор. Имеет же она на это право. А отца если вызовут, так и говорите, что ей же не 5 лет, за ручку сейчас уже не уведешь, куда захочешь, она взрослая и сама решает, где ей жить и чем заниматься».
И так я вроде бы осталась в Эстонии.
https://vk.com/id350015801

Римма Раи

  • Гость
И так я вроде бы осталась в Эстонии.
Там было много батюшкиных чад, которые жили общинками, подобными монастырю. Это были такие неофициальные монашеские учреждения, где сестры были не пострижены, но вели образ жизни монастырский. Все они где-то работали, в основном, в больнице медсестрами, санитарками. Ходили в храм или в монастырский, или в Йыхви. А дома у них было общее хозяйство, общий стол, общая молитва. Вся работа распределялась, как в монастыре, начальствующей сестрой. Старшей над всеми была Нина Комарова (ныне покойная игумения София). В дальнейшем все эти сестры приняли монашеское пострижение и разошлись по разным монастырям. Меня очень заинтересовал и увлек их образ жизни. Это было здорово, это было то, к чему я, сама не понимая, стремилась всю жизнь. Но додуматься до этого сама я никогда бы не смогла. Я ходила к сестрам в гости, мне всё у них нравилось чрезвычайно. Особенно то, что у них было очень много интересных книг. Там я впервые прочитала Дивеевскую летопись. Эти общинки и Пюхтица – такое сочетание – это было для меня просто потрясающе!
Но на приходе что-то опять у меня стало не клеиться, началось какое-то смущение. Я стала вздыхать и говорить, что устала от всего. На это один из моих певчих сказал мне: «Не говори никогда, что устала, а то быстро отправят отдыхать». В дальнейшей своей жизни я очень хорошо помнила эти слова и больше никогда не жаловалась на усталость. Конечно, дело не дошло до того, чтобы меня отправили куда-то. Меня саму изнутри стали раздирать помыслы неудовлетворенности своим положением. Я сначала написала Батюшке, что хочу жить у Нины, как все девушки. Не дождавшись ответа, сдружилась с одной гостьей из Москвы, которая стала меня подстраивать против моего окружения и той обстановки, в которой жила. И мне уже стало казаться ненормальным то, что очень нравилось до сих пор. Но, к своему счастью, эту тяготу свою я додумалась все же довезти до Батюшки. Когда я приехала к нему, он мне сразу сказал, что если хочу, могу переселиться к Нине. Это даже очень хорошо будет. Но я стала нести какую-то ахинею, что уже и у Нины не хочу. И Батюшка тогда мне говорит: «А в Ташкент хочешь?» Я спрашиваю: «А там же тоже есть сестры, как у Нины?» Батюшка отвечает: «Да не совсем там, как у Нины, но там есть А., она хорошая монахиня». Мне это так понравилось, что меня вдруг к монахине посылают! Я без раздумий согласилась. Я была совсем без вещей, у меня в руках был только пластиковый небольшой пакет, одета была очень легко. Но тогда никаких проблем не было, была очень легкой на подъём. Б. даже денег дал мне на дорогу. И сказал, что из-за того, что родители мои были против, так ничего у меня и не получилось в Эстонии. А перед поездкой в Узбекистан велел мне зайти в Троицкий храм, приложиться с усердной молитвой к Преподобному, попросить благословения и попросить, чтобы и родители отпустили меня с легкой душой и дали своё благословение (это у Преподобного попросить насчёт умиротворения родителей). Пока никому из земных ничего не говорить, а после Преподобного бежать в аэропорт и постараться улететь.
Я пошла к Преподобному, потом побежала на электричку, а по дороге встретила Наташу, свою тётку. Видимо, вид у меня был такой торжественно таинственный, что она стала допытываться, куда я еду. Но я ничего ей не сказала. Наташа предположила, что, наверное, в Дивеево. Я не стала ни отрицать, ни соглашаться и скорей убежала. Это был август месяц. В аэропорту народу было море. Я поняла, что с билетом будет очень непросто. У касс огромные очереди. У меня был опыт. Я знала, что можно купить билет Аэрофлота на какой угодно рейс, а потом пройти на досадку туда, куда захочешь и куда получится. Главное, чтобы был билет на руках. Но первый мой порыв был невинный и наивный. Когда я вошла в Шереметьево, увидела, что до вылета ближайшего самолета на Ташкент где-то час с небольшим, уже идет посадка. Я и пролезла к кассе с надеждой купить билет прямо на этот рейс. И длиннющая очередь, измученная жарой и долгим стоянием почему-то не возмутилась и не обличила меня в непорядочности, когда я сказала, что уже идет ведь регистрация на рейс и попросилась пропустить. Я моментально оказалась у окошка и попросила билет, на что кассирша ответила, что билетов на ближайшие 15 дней нет. Тогда я перестроилась на ходу и купила билет, какой дали, недели за две или за три. С этим билетом побежала на регистрацию, надеясь, что меня возьмут на досадку. Но там таких «умников» и без меня хватало. Как раз в стране проводилась какая-то Спартакиада или что-то такое, летели всякие знаменитости, и никакой надежды не было на свободные места для досадки. Я пропустила несколько рейсов в Шереметьево, потом переехала в Домодедово. Там тоже было очень много народа. Я уже как-то притомилась, но помнила Батюшкины слова, что у меня получится улететь сегодня и продолжала надеяться. И вдруг по радио объявляют, что желающие улететь в Ташкент пусть пройдут ко второй галерее. У меня в руках был только маленький пакетик, и поэтому я очень легко добежала до второй галереи. Там была ещё какая-то девушка с огромным чемоданом. Мы с ней вместе прошли регистрацию и побежали сами по летному полю искать свой самолёт. Такая нетипичная была ситуация. Я всё это и тогда и сейчас объясняла себе только произволением свыше и Батюшкиными молитвами. Кому это нужно было делать такие объявления? Ведь бывало так, что билетов достать невозможно, а в самолете очень много оказывалось свободных мест. При этом никто ничего никогда никому не объявлял. А тут мы буквально как по базару бежали по летному полю и спрашивали, где нам найти ташкентский самолет. Нашли, наконец, сами, нас там дождались, указали единственные свободные места, и тут же за нами закрыли двери, и начался полет. Меня уже такое начало впечатлило. В Ташкент мы прибыли около 11 вечера по местному времени. Ташкент меня приятно поразил своей красотой, своим теплом и человеческим радушием. Когда сходила с трапа, сам воздух показался необычайно теплым и ароматным.
Так я попала первый раз в Ташкент. Сначала посмотрела место, потом примерно через месяц я приехала туда уже на постоянное жительство. Папа, к удивлению, очень просто отпустил и благословил меня в Азию. Мне казалось странным, ведь Эстония гораздо ближе, и папе не нравилось, а здесь – 3000 км от Москвы, мусульманская земля, совершенно другой климат, весь уклад жизни непривычный для нас, но папу ничего не смутило. Я в этом видела Волю Божию и молитвенное ходатайство Преподобного Сергия и моего духовного отца – архимандрита Наума.

ГОСПОДНЯ ЗЕМЛЯ, И ИСПОЛНЕНИЕ ЕЯ, ВСЕЛЕННАЯ И ВСИ ЖИВУЩИИ НА НЕЙ (Пс.23, 1). Это стих из любимого Батюшкиного псалма. Как я это ощущала и понимала, когда летела в Ташкент! Господня земля! Вся земля Господня, и куда бы ты ни приехал, ты везде будешь дома, потому что Господь везде, Он везде Хозяин и при этом твой Отец. Поэтому, где бы ты ни находился, везде в доме своего Отца.
Я летела в Ташкент, никем не провожаемая и никем не встречаемая. В полёте расспросила, где это – Чиланзар. Объяснили, что это городской микрорайон, не так уж далеко от аэропорта. Самолёт прилетал поздно, но есть ведь такси. На сердце было торжественно и радостно, ни капельки не страшно. И вот я нашла нужный квартал, нужный дом, поднялась на 4-й этаж, позвонила. А ведь 12-й час ночи (по Ташкентскому времени). Приятный голос из-за двери спросил: «Кто там?» Я на секунду растерялась, как мне представиться? Ведь меня не ждут, и мы совершенно не знакомы. Но быстро сообразила и сказала: «Я из Кохтла-Ярве». Дверь в новую жизнь сразу же открылась.
Мы потом, вспоминая мой приезд, смеялись и удивлялись. Что значит «Я из Кохтла-Ярве» ? Тысячи людей живут, не зная никакого Кохтла-Ярве. Как же я дерзнула так себя представить? Но все единодушно были уверены, что можно было сказать по аналогии что угодно: «Я из Перми, я из Новосибирска, я из Ярославля, я из Омска», - да откуда угодно. Господня земля! И мы все дети одного отца, по всей Господней земле! Прежде всего, мы дети Божии, но у нас и на земле духовный отец у многих-многих один.
Когда Б. напутствовал меня, он обратил внимание на то, что до этого я нигде долго не задерживалась, и сказал, что сейчас я должна собраться и постараться удержаться хотя бы года 2-3. Я и поехала с самыми серьёзными намерениями. Но никакие намерения ничего бы не смогли сделать, если бы не ощутимая помощь Божия и Божье водительство буквально во всём. Прожила я в Узбекистане 7 лет. Работала в храме Александра Невского на Боткинском кладбище псаломщиком. Изначально Б. благословил меня жить с Александрой Андреевной Ежковой (монахиней Серафимой). Она была пострижена в миру ещё в 60-х годах архиепископом Иоасафом. У Батюшки окормлялась с юности. Когда я приехала к ней, она хоть и приняла меня очень приветливо, но не захотела поселять с собой, хоть я и объяснила, что Батюшка благословил нам жить вместе. Мать Серафима отвезла меня к Марии Тычининой, тоже постриженной в миру монахине. Мария до моего приезда выполняла обязанности псаломщика в кладбищенском храме и пекла там просфоры. В юности она попала к ссыльным монахиням, которые жили при Александро-Невском храме. Там её и постригли. Она хотела иметь послушницу, рассчитывала на помощь. Сама она в своё время была очень преданной послушницей у некоей монахини Екатерины, о которой с великой любовью вспоминала. Мне понравилось и у матери Серафимы, и у Марии. Обе были совершенно разными во всех отношениях. Серафима была утонченной эстеткой, она любила тишину, во всём порядок, я ей как раз показалась ненужной и неподходящей для совместной жизни. Она боялась разрушить свой тихий уютный мир. А Мария, наоборот, была очень шумной, деятельной, активной. Большую часть своего времени она проводила на просфорне. Там у неё был котик Мурик. Она совершенно не переносила тишины, у неё постоянным шумовым фоном было включено радио, особенно когда она бывала одна. Она не переносила тишины и пугалась её. У матери Серафимы в квартире всё было изыскано изящно, со вкусом красиво. А у Марии было всё как бы несколько по-юродивому. А я, хоть к тому времени и решила уже не выходить замуж и даже проверяла себя, смогу ли я жить без мяса, но никому ещё не обещала, что приму пострижение. Мне обе монахини нравились, каждая по своему, и сначала я с радостью была согласна жить и с той, и с другой. Опыта житейского ещё у меня не было, одна наивность. Когда я оказалась на просфорне у Марии, мне там всё очень нравилось. Мне выделили маленькую комнатку со многими иконами, с узенькой твердой коечкой. Эта коечка с твердым ложем меня приводила в восторг, она представлялась мне очень важным атрибутом монашества. Было, правда, немного страшновато от такого, как мне казалось, важного аскетического компонента. Я думала, как же я буду теперь всегда спать на такой кровати? На ней же просто невозможно уснуть. В дальнейшей своей монашеской жизни я научилась спать очень крепко на любой твердой постели и поняла, что всё-таки не это главное для монаха. Но тогда ещё было так. Мария сказала мне, что благочестивые девушки не должны ходить в европейских платьях. Мне эта идея показалась вполне дельной. Мы пошли тут же с ней на базар, купили ткань и сшили платье узбекского покроя. У нас в России такие только будущие мамы носят. Но тогда мне казалось так романтично и экзотично ходить в юродственном платье, широченном на высокой кокетке. Я человек очень увлекающийся, стала во всём невольно копировать Марию. Она ходила, припадая на одну ногу, и я заметила, что уже и сама хожу так же. Шли мы с просфорни в храм всегда с мешками, в широких платьях, в платках, похрамывая. Мне казалось, что я смогу так жить всегда. Мария мне первая сказала совершенно утвердительно: «Ты будешь монахиней!» И когда умерла одна из старых ссыльных ташкентских монахинь, мы пошли её одевать. Для меня всё это было открытием и потрясением: я увидела, как одевают монаха! И неважно, живого или мертвого, - это зрелище очень впечатляющее. Тем более Мария мне объяснила, что мы её сейчас оденем, а если она прожила свою монашескую жизнь достойно, то там её встретят ангелы и переоденут во всё белое. Ну, а уж если была недостойна, не дай Бог, то будет вот так, как черная головешка, до Страшного Суда ждать своей участи. Я удивилась на себя, что оказывается то, из-за чего я так категорически отказалась совсем недавно от медицины, вовсе и не существует на самом деле. Оказывается, я ничего и не боюсь, и всё вообще не страшно. Страшно совсем другое, страшно принять монашество и оказаться недостойно его пронесшим через жизнь. Вот это да, это, действительно, очень страшно. Но и отказываться от монашества – это я уже поняла, - слишком большое лишение. Нет ничего лучше, нет ничего дороже монашества. Первые мои шаги в Ташкенте, насколько бы они ни были наивными, может быть даже гротескно смешными, но это всё были шаги проникновения в главную жизненную тайну, тайну промыла Божьего о людях.

Храм Александра Невского на Боткинском кладбище, в котором Батюшка благословил мне работать, - это живая история! В этом храме служил ныне канонизированный святитель Лука Войно-Ясенецкий. Под алтарем храма похоронены его родственники. В 1919 году будущий святитель В.Ф. Войно-Ясенецкий похоронил здесь свою жену ― Анну Васильевну Ланскую. В 1931 году рядом с ее могилой похоронили маленькую девочку Наташеньку ― внучку святителя Луки, а в 1972 году ― Елену Валентиновну Жукову-Войно, единственную дочь Валентина Феликсовича и Анны Васильевны. Так как в Ташкенте существует практика многоярусного захоронения, то уже в мою бытность, в могилу Анны Ланской похоронили певчую моего клироса – Любовь Андреевну Чехутину, скончавшуюся в возрасте 35 лет. Боткинское – самое старое ташкентское городское кладбище, открытое в русской части города в конце XIX века. Здесь сохранились захоронения родителей и сестер А.Ф. Керенского и старого генерала А. П. Востросаблина, могилы видных деятелей науки и культуры—Л.В.Ошанина, Н.П. Остроумова, Н.Г.Малицкого, А.Д.Грекова, В.В.Решетова, А.С.Уклонского, С.В.Стародубцева, Ю.К.Титова, А.В. Алмаатинской, Г.М.Сваричевского, Б.М. Засыпкина, В.А. Шишкина, Н.В.Дмитровского и др.
Но самое главное – это место, где по словам Святейшего Патриарха Кирилла в годы обновленчества «сохранялось каноническое Православие, собирался народ, отказавшийся принять раскольников-обновленцев, несмотря на то, что обновленцев поддерживала власть и силой вытесняла верующих людей».
Один из ныне здравствующих архиереев в мою ташкентскую бытность посетивший наш храм и кладбище, сказал, что мы даже не представляем, по какой святой земле ходим, и какие люди нашли здесь своё упокоение! Рядом с храмом находится часовня в честь иконы «Всех скорбящих Радость». Был такой момент, что и Александро-Невский храм был захвачен раскольниками. Тогда православные служили в часовне. Сама часовня (очень маленькая) исполняла роль алтаря, а все молящиеся стояли на улице. Народу в этот период собиралось столько, что, по словам очевидцев, всё кладбище до самых ворот бывало забито народом. Говорили, что во время всенощных (нисколько не сокращавшихся) елеопомазание совершали не менее 4 священников, но начинали в своё время и не успевали всех помазать до окончания всенощной. Тогда читали правило ко Причастию, вечерние молитвы, а помазание всё ещё шло, такое было многолюдство. К моему приезду перед часовней был сделан большой навес, и на земле сделано дощатое покрытие наподобие пола. Во весь летний период служба шла у нас на улице. Под часовней (её так сказать алтарной частью) находятся захоронения ташкентских архиереев — митрополитов Никандра (Феноменова), Арсения (Стадницкого), архиепископа Гавриила (Огородникова). Так же рядом с часовней похоронен известный своей праведной жизнью архимандрит Борис (Холчев), протоиерей – профессор Георгий (Ивакин-Тревогин) и многие-многие другие, имена которых не могу по своему малознанию здесь назвать. Святое место, Господня земля!
Когда я приехала, Мария Тычинина спросила, могу ли я читать так громко, чтобы у ворот слышно было (а это не менее 300 м от самого храма). Я стала читать, кажется, Мария была удовлетворена качеством моего чтения.
Конечно, сейчас с высоты своего жизненного опыта нетрудно мне было бы выстроить прогноз наших отношений с Марией. Ясно, что в такой экзотике маловероятно было мне задержаться надолго. А тогда я ещё мало что понимала в жизни. Через небольшое время (даже не успела я ещё ни одной зарплаты получить) у меня с Марией возникло напряжение. Я даже не помню точно, как всё началось, но что-то я не так сказала, а она начала вдруг хлестко меня укорять и обличать. Сейчас бы я приложила все усилия, чтобы попытаться погасить конфликт. Но тогда мне так всё показалось жестоко и несправедливо, что я просто поняла, что жить здесь больше не буду. Во дворе просфорни жила ещё одна полусказочная особа, некая Екатерина Червоненко, очень вредная старушонка, не любившая Марию. Я попросила Екатерину помочь мне. Пока Мария куда-то отлучилась, мы с Катей взяли садовую тачку, быстро сложили все мои вещи, всё погрузили и таким способом добрались до остановки общественного транспорта. Там уже я взяла такси и доехала до аэропорта. Я ехала и укоряла себя. Ведь Батюшка велел мне терпеть и прожить хотя бы 2-3 года, а я 2-3 недели только вытерпела. Думала, эх, как жалко! Хоть бы зарплату у них взять, хоть себе билет обратный на самолет окупить. Но жить мне стало негде. Мать Серафима меня выпроводила к Марии, а Мария – человек очень неспокойный, с ней разве возможно вместе находиться? А больше у меня в Ташкенте ни души знакомой. Так я себя ещё и оправдывала. Мне было очень стыдно перед Богом и перед Батюшкой, но вот всё-таки я отправилась в аэропорт с целью – улететь первым же подходящим рейсом. Когда я добралась до аэропорта, то выяснилось, что все ближайшие рейсы и на Москву, и на Киев - только утром. Я сдала все свои вещи в камеру хранения, купила себе большой рожок мороженого и ходила по перрону в горьких раздумьях, ощущая себя такой одинокой, всеми оставленной. Я ещё не решила, куда мне лететь. Ночевать всё равно было негде, оставалось только в аэропорту. Так что вся ночь была впереди. И вот я хожу, ем мороженое и слышу чей-то голос сзади меня: «Танечка!» Я даже головы не повернула, потому что была уверена, что меня здесь никто абсолютно не знает. Но слышу повторно такой тихий, нежный голос: «Танечка!» Тогда уж я поворачиваюсь и вижу, что рядом стоит мать Серафима, смотрит на меня с интересом и участием. Тут у меня всё спуталось в голове, думаю, кто же её послал за мной, кто вообще знает о моих искушениях? А она говорит, что сама не понимает, зачем сейчас находится в аэропорту. Ей пришла какая-то телеграмма, где предписывалось явиться в такое время и встретить какой-то рейс. Но вот, говорит, видимо, самым главным делом было встретить тебя. Да так, слава Богу, и получилось! За всё - за всё благодарю Господа, за Его промышление обо мне грешной.
И так получилось, что осталась я в Ташкенте и прожила в этом городе 7 лет и 2 месяца, стала считать себя чуть ли не коренной жительницей. Всё шло настолько удивительно по каким-то особым Божьим планам, что «их разве слепой не заметит».

На фотографии рядом с отцом Илием – схимонахиня Анна (Перетягина, 1917-2001) – мама двух игумений: Никоны Шамординской и Митрофании Пензенской. Многие годы она прожила в Сергиевом Посаде, была келейницей архимандрита Наума; последнее время своей жизни провела в Шамордино
Подвизавшаяся в Троице-Сергиевой Лавре, она блаженно почила о Господе в канун памяти преподобного Сергия Радонежского 7 октября 2001 года. На отпевании присутствовали семь игумений и многие знавшие и почитавшие ее.
Первый раз из Ташкента я поехала к Батюшке через несколько месяцев, зимой. В Узбекистане зимы практически не бывает. Но в том году, когда я приехала, целый месяц – декабрь стояла довольно холодная погода. И собралась я к Батюшке. Первый раз, будучи уже настоящей жительницей Ташкента. Набрала гостинцев очень много. Ведь тогда не было такого изобилия продуктов в России, как сейчас. Мы возили и курагу, и изюм, и свежие фрукты. Нагружались до предела. Но, самое главное, мне очень хотелось привезти живые цветы для Преподобного и для Батюшки. Это уж точно было совершенно невероятное дело зимой в России – живые цветы! Я купила красивые гвоздики, а чтобы не погубить на российском морозе, упаковала их в собственноручно изготовленный картонный футляр. К футляру приделала ремешок и повесила все это через плечо. Иначе просто было нести цветы невозможно, потому что в руках у меня были огромные тяжелые вещи. Это была моя первая ходка к Преподобному из Азии. Летела ночью. Кое-как добралась до Сергиева Посада. Там взяла такси, чтобы доехать до указанного мне монахиней Серафимой адреса. Было раннее утро, почти ночь. Я доехала до проулка и отпустила такси. Но когда подошла к нужному мне дому, с ужасом увидела на калитке замок. У меня еще была все-таки мысль попробовать позвонить в калитку, но я подумала, что глупо звонить в запертый дом. Мне страшно было представить, куда же я сейчас денусь с такими неподъемными вещами? До Лавры от этого дома налегке быстрым шагом идти минут 15-20, не меньше. Но с моими вещами! Это было душераздирающее зрелище, когда я шла в Лавру со всеми своими сумами! Мне потом говорили люди, которым я попалась в то утро на глаза, как им было меня жалко. А я шла и думала, что так, видно, хочет меня испытать Господь, Который Сам нёс Крест в гору. И мне пришлось идти в горку со своими страшнющими сумками. Я останавливалась поминутно, подтаскивала одну сумку вперед, потом возвращалась за другой, как-то двигалась вперёд. Всё время молилась. Кое-как доползла до Лавры. Сейчас, вспоминая это, благодарю Господа за посланное испытание. Очень тяжело было идти, но зато, какая радость была потом!
Пришла я в Лавру, вещи оставила на проходной. Сходила, приложилась к Преподобному и часть цветов отдала к мощам. А потом пошла к Батюшке. Если представить, что к этому времени я уже адаптировалась к Ташкенту, то что получается? Ночь я пролетела в самолете. Прилетела в другой часовой пояс. Если в России 6 утра, то в Ташкенте уже 9. А я спать и не ложилась и с такими тяжелыми вещами натаскалась, устала, конечно, очень сильно. У Батюшки, как всегда, народа очень много. Я пришла с твердым намерением ждать спокойно, пока старец меня сам не позовет. Цветы оставшиеся отдала тёте Ане (схимонахине Анне Перетягиной – маме двух игумений). Она тогда у Батюшки келейничала. Тётя Аня предлагала мне пройти через запасной ход, но я твердо стояла на своём. Тётя Аня даже ругалась, что я послушание не выполняю. Но я рассуждала так, что я сейчас на послушании у матери Серафимы, а она-то как раз и сказала, что самое дорогое, это когда Батюшка сам позовёт и велела ждать. Тётя Аня искушала очень сильно. Она говорила, что я из-за своего упрямства совсем не попаду сегодня и так мне и надо. А я была такая уставшая и такая счастливая! И так была настроена, что пусть не попаду! Пусть не попаду сегодня, пусть не попаду завтра, но когда-то же Батюшка меня всё-таки сам позовёт и это будет мой триумф, моя радость, моя победа! Я обязательно дождусь этого! Тем более, что я видела, что Батюшка смотрит на меня и видит. Он тогда еще легкий был и быстрый, бегал туда-сюда, активно общался со всеми. И я видела, что он меня прекрасно видит и как бы наблюдает за мной. А я только радостно таращила глаза, мне и так было хорошо.
И так я стояла и ждала, а время шло. И 7 утра, и 8, и 9, и 10. И так достояла до 12. Я знала, что в половине первого Батюшка уйдет. Значит, не попаду сегодня. Если представить, что Ташкентское время было уже четвертый час дня, можно себе представить, как я себя чувствовала. Голодная и очень уставшая, хотела спать. Но осталось уже меньше получаса, и вдруг вбегает какой-то парень – семинарист. Он весь такой радостно-возбужденный, ему не терпелось что-то срочно сообщить Батюшке. А Батюшка говорит ему: «Ну что там у тебя такое?» Парень говорит, что это дело секретное, не может говорить при всех. Батюшка весело так говорит ему: «Что, жениться собрался, что ли?» А парня прямо всего распирает что-то важное для него сообщить Батюшке. Батюшка вдруг совершенно неожиданно говорит: «А что, женись! Вот и невеста тебе!» И показывает на меня. Все так и опешили, сразу же оживились, потому что какое-то необычное дело на глазах у всех происходит. Семинарист, конечно, смутился, потому что явно имел какие-то другие планы, а тут какую-то невесту подсовывают! А я, конечно, уже понимала, что Батюшка не собирается меня на самом деле замуж выдавать. Я очень обрадовалась, что он на меня вообще обратил внимание. Стояла и улыбалась, сама чуть живая. Батюшка мне говорит: «Ну, так что? Хочешь за него замуж?» У меня даже сил не было уже, чтобы что-то ответить. Я только головой покачала, что нет. Батюшка такой веселый был и говорит: «Да ты не торопись отказываться, вдруг он хорошим окажется? Может, он тебе дачу купит, доху?» Я стою, такая счастливая от того, что старец заговорил, наконец, со мной и только улыбаюсь блаженно. Тогда Батюшка так торжественно говорит: «Вот посмотрите на неё! Ведь ей никакая дача, никакая доха не нужна, потому что она выбрала Бога!» И уже, ко мне обернувшись, говорит: «Заходи!» Это был миг, ради которого стоило потерпеть что угодно! Это было счастье, это был триумф!

Знаете ли вы сказку про рубашку счастливого человека, которая по условиям могла исцелить царя от разных болезней? И как долго и безуспешно искали придворные в своём царстве (не рубашку, заметьте!), а счастливого человека!
Так вот я знала много счастливых людей за свою жизнь, и «от нихже первый есмь аз…»!
Ведь период моей самостоятельной работы в Церкви полностью совпадает с чудесным, необыкновенным периодом Воскрешения и Второго Крещения Святой Руси!
Когда мои родители были юными, они ходили, конечно, в храм. Очень серьёзно, благоговейно. Пока папа учился в семинарии, закрыли его родной Спасо-Преображенский собор в Никополе. А когда он окончил семинарию, то и саму семинарию закрыли. Кто поймёт это ужаснейшее горе, когда у людей отнимают храм? Только тот, кто научился любить всей душой Христа и Его Церковь, дорожить Ею и не мыслить своей жизни без Неё.
А мама ходила в другой храм, в 20 км от папиного в честь Святой Троицы. Да храма-то самого как такого не было. Это сейчас он так отстроен и сияет куполами. А в те послевоенные годы сам храм был разрушен, а служба шла в сторожке, очень маленьком тесном помещении. Но и этому люди были рады. И говорили маме и её подружкам: «Вот вы, девочки, скоро замуж повыходите, разъедетесь, некому будет ходить на службу, храм и закроют». Так и вышло потом. Мама вышла замуж, и подружки тоже разлетелись, кто куда. Храм и закрыли. Казалось, что навсегда…
А Батюшка всегда говорил, что придёт время, и храмы вновь откроются! Да не только храмы, а даже монастыри! Это казалось вообще совершенно невероятным! Ведь так всё сейчас люди быстро забыли, как в советское время население платило за 1 кВт энергии 4 копейки, а храмы за этот же киловатт – 25 копеек, но монастыри – это вообще тест на выживаемость – платили по 60 копеек за тот же кВт! Это крошечный сегмент общей картины третирования, зажимания и деятельности, направленной на полное истребление всей Церкви, особенно монашеской Её части.
И, тем не менее, Батюшка нам говорил, что всё откроется, и нужны будут священники и псаломщики, и разного рода церковные трудники. Но ведь это уже нам говорилось, и то слабо верилось. А он это говорил ещё задолго до нас!
И вот в октябре 1982 года я отправилась на свой первый самостоятельный приход, а 10 ноября этого же года скончался Л.И.Брежнев и, впервые за всю историю советского государства, было обращение в храмы с просьбой молиться о усопшем правителе. Сразу же после похорон Брежнева прошло на уровне слухов известие, что на помин души правителя Церкви будет передан Московский Данилов монастырь. Всё это казалось совершенно непостижимым и невероятным. Но так оно и было. В 1983 году уже активно началось восстановление монастыря, а во всех храмах Москвы было благословлено петь тропарь св. благоверному князю Даниилу Московскому, чтобы небесный покровитель Москвы помог в этом святом деле.
Но мы же и представить себе не могли, что это только начало!
Прожив в Ташкенте одну зиму, я сподобилась великой чести быть вместе со старцем в горах. Я впервые видела горы! Мне вообще кажется, что адекватный человек не может увидеть горы и при этом остаться неверующим. Только увидев всю эту неземную земную красоту, отчетливо ощущаешь (не понимаешь, а именно ощущаешь!) смысл слов: «На горах станут воды… и … посреде гор пройдут воды» (Пс. 103)!
И эта возможность пообщаться с духовным отцом в такой обстановке – это было, действительно, «благодать воз благодать» (Ин.1:16), т.е. сугубая благодать. И там Батюшка совершенно уже четко и конкретно говорил нам, что скоро откроются храмы и монастыри, а страна сократится в своих размерах до пределов как при Иоанне Грозном.
Это всё даже тогда (в 1985 году) казалось просто очень далекой нереальностью. Но Господь судил всему сказанному сбыться. И мой родной покойный отец - протоиерей Виталий (+1994), как он сам говорил, по пророку Иезекиилю, успел ещё увидеть воскресение умерших, когда сухие кости, которыми было усеяно поле, начали сближаться друг с другом, обрастать жилами и плотью и, наконец, ожили, и стали на ноги свои - весьма, весьма великое полчище (Иез. 37:10), то есть он успел увидеть вновь открытым свой родной храм. Кто не живёт этим, тот вряд ли поймёт!

И служил Иаков за Рахиль семь лет; и они показались ему за несколько дней, потому что он любил её (Быт.29, 20).
Я тоже работала в дальней стороне 7 лет за свою любовь, за своё монашество. И тоже эти годы мне показались за несколько дней, потому что это были очень насыщенные годы.
К Батюшке я ездила не реже двух раз в год, и весь отпуск обязательно проводила или у Батюшки, или там, куда он посылал.
Я, конечно, по своей неуемности очень докучала Батюшке всякими намеками, что пора бы уже меня и постричь, что я уже давно готова и стремлюсь всей душой. И вот Батюшка мне, в конце концов, сказал: «Вот ты всё просишь себе монашества, но ты должна понять, что постриг совершается, когда человек уже внутренне есть монах. Само пострижение –это как печать на справку, заверяющая факт свершившегося события». А потом, чтобы подбодрить меня, добавил: «Да ты и так уже монахиня, живёшь по-монашески! Ты же мясо не ешь?» «Нет, - говорю, - Батюшка! Не ем!»- «Ну вот! А ни с кем не целуешься?» «Да нет же, конечно, Батюшка, ещё целоваться только не хватало!» А Батюшка дальше вдруг эту мысль развивает: «Ни с каким там узбеком не целовалась?» Я говорю: «Да, Батюшка, это уж вообще уму непостижимо! С узбеками целоваться! Нет, конечно, Бог миловал, не целовалась. Я их даже не вижу никого, где мне с ними общаться, кроме транспорта и базара?»
И так я посмеялась, поудивлялась, как это Батюшка так вдруг смешно сказал! Но сейчас, будучи уже давно немолодой монахиней, вижу, знаю и свидетельствую, что Батюшка ни одного слова никому не сказал праздного. Каждое его слово имело смысл и значение. Потому что буквально после этих батюшкиных слов я познакомилась со сценаристом и киноактером – Ахмеджаном Кабуловичем Касымовым (в крещении Александром), умнейшим и благороднейшим человеком. Он стал в нашем храме пономарить и много помогал мне на клиросе чтением. Мы с ним сдружились чрезвычайно. Я видела, что отношения развиваются чересчур стремительно и сразу же вспомнила Батюшкины слова. Очень испугалась! Стала молиться, просить у Господа всё разрешить с максимальной безболезненностью, писала, конечно, Батюшке, просила также молитв у отца Пафнутия, будущего схиархимандрита Феофила (Россохи) (он на тот момент служил ещё в Ташкенте). Мне очень не хотелось обижать Касымова, да и самой с ним было очень интересно, но ясно было одно, что это искушение и его надо преодолеть немедленно. Господь всё устроил, всё обошлось! Мы ещё несколько лет трудились вместе с Касымовым и продолжали дружить до самого моего поступления в монастырь, но дружба уже стала носить совсем другой, деловой, характер. Когда я говорила об этом с Батюшкой, он сказал: «Потерпите! Это здесь, на земле есть мальчишки и девчонки, а там, у Господа, все будут подобны ангелам и таких проблем не будет!»
Как-то раз я приехала к Батюшке зимой. Как уже писала выше, в Ташкенте, зимы практически нет. Я всю зиму (целых две-три холодных недели!) ходила в плаще. Но когда ехала в Россию, то уж одевалась по-настоящему, было у меня такое скромное пальтишко с норковым воротником. И вот пришла я к Батюшке, а там стоит девушка, моя тезка, такая тоненькая, высокая и одета в длинную дубленку. На меня напало искушение, я стала ей завидовать. У меня пошли помыслы, что у всех есть дубленки, а у меня нет. Я, конечно, пыталась себя урезонить, что дубленка мне совершенно ни к чему, ведь мы в Ташкенте, бывало, на Рождество ходили в босоножках и платьях, когда и где же её тогда носить, эту дубленку? Но тут меня вдруг заела такая постыднейшая меркантильность, я ничего не могла с собой поделать, стояла и потихоньку завидовала. Мы с этой девушкой знали друг друга и стояли рядом. Батюшка подошел и стал с ней разговаривать. После решения каких-то вопросов, старец сказал: «Какая же ты худенькая! Тебе, наверное, всё время холодно? И дубленка, наверное, не согревает?» Девушка подтвердила, что да, ей, действительно, всё время холодно, даже в дубленке. А Батюшка вдруг, показывая на меня, говорит: «А вот Татьяна ведь завидует твоей дубленке!» Я так и рот открыла от удивления и неожиданности, но не отказалась, подтвердила: «Да, Батюшка, завидую! Простите меня!» Старец тогда говорит: «А вы знаете, что сделайте? Поменяйтесь-ка на сутки своими одеждами и так походите! Дай ей дубленку поносить!» Мы вышли и тут же переоделись. Это было зрелище ещё то! На той Татьяне моё пальто висело как на вешалке, совершенно нигде не прилегая, а на мне её дубленка еле сошлась. Меня как будто в панцирь заковали, стало ужасно жарко, тесно, неудобно. Да к тому же ещё эта дубленка была намного длиннее моего пальто, она мне была почти до пола, идти было тяжело, толстые увесистые полы путались, били по ногам, мешали при ходьбе. Руки с пальцами утонули в длинных рукавах, да ещё со мной произошло то, чего Татьяна и не замечала за своей дубленкой, а именно – стал краситься мех. Руки почернели от этой краски. Но зато на душе всё стало на свои места. Я сразу же поняла, что дубленку никогда себе не куплю и не хочу в ней ходить, и что всё это было просто искушением, самым что ни на есть глупым и примитивным, а я поддалась! Мы весело оттерпели один день в своих поменянных одеждах, даже Литургию так стояли в Трапезном храме. Батюшка нас видел и похвалил потом за послушание.

В очередной свой приезд из Ташкента я счастливо попала на Батюшкину служащую седмицу. Ходила каждый день на раннюю Литургию, причащалась у Батюшки, а после Литургии шла в приемную и сидела там, в сущности, ни за чем, так – смотрела, слушала, внимала радостно. Насколько я помню, это было зимой. У меня не было в это время отпуска, а, видимо, свободная (до субботы) седмица.
Причастившись, явилась я к Батюшке в приёмную, разместилась поудобнее. Настроение было очень хорошее. Жизнь прекрасна! Было мне тогда двадцать с небольшим. Рядом со мной сидела женщина примерно моего возраста, может быть чуть-чуть постарше. Весь её облик был облик человека невоцерковленного. Выщипанные брови, взъерошенная чёлка, следы наскоро стёртой косметики. Я тогда большое значение придавала благочестивости внешнего вида: носила платочек, гладко причесывалась. Собой была довольна. И ещё – страдала шпиономанией. Сама себе казалась умной и проницательной, а в окружающих искала что-то подозрительное, такое, чтобы это открыла и изобличила именно я.
И вот, сидит со мной рядом эта женщина и видно, что она чем-то очень взволнована. Сейчас бы мне её жалко стало, а тогда, видимо, не было готовности к сочувствию, только одни романтические бредни в голове. Я смотрела на эту женщину свысока. Как же, я тут такая своя, всё знаю, меня все знают, веду себя правильно, вообще, вся положительная. А эта, такая ничего не понимающая, такая случайная! Она меня стала раздражать своим беспокойством, своей вознёй. А ей поделиться с кем-то требуется. Я сижу рядом, по возрасту мы примерно ровесницы, вот она и стала пытаться со мной заговорить. А я ведь такая суперобщительная, но тут на меня такое ложное благочестие нашло! Отвечаю нехотя, односложно. Думаю, чего она меня от молитвы отвлекает!
Как часто мы путаем, где добродетель, а где грех! И одно принимаем за другое. Вот и в этот раз я получила очень запомнившийся урок.
Она очень спешила, волновалась, что куда-то опоздает, что вдруг её Батюшка не примет. Я-то прекрасно знала, что если Батюшка кого-то не хочет по-настоящему принимать, то очень быстро отправляет под каким-нибудь благовидным предлогом. Но если человеку нужно настоящее духовное окормление, то Батюшка не торопится и принимает не сразу. Много раз наблюдала и видела, что он молится за каждого человека прежде, чем его принять. И чем человек больше подает надежд, чем более он склонен к делу спасения, то Б. держит его подольше. А эта женщина? Мне она показалась случайно зашедшей, ничего не смыслящей, посторонней. Но почему-то Батюшка не спешил её выпроводить, хоть и видел её прекрасно.
Женщина спрашивает у меня: «А вдруг он сейчас уйдёт?» Я говорю: «Да куда же он уйдёт? Он же только что пришёл после Литургии». А она говорит: «А вдруг он будет обедню служить?» Я высокомерно усмехнулась. Надо же такие простые вещи не понимает! Литургия и обедня – это же одно и то же, и две литургии в день священник не может служить. А она говорит: «Ведь все же здесь грехи хотят исповедовать, а у меня совсем другое, мне некогда. У меня дети болеют». А я, грешница, даже эти слова приняла с осуждением. Думаю, надо же, не понимает, что как раз то и надо грехи исповедовать, а у неё только житейское всё на уме. А она всё толкует про какую-то операцию, я так и не вникла тогда по душевной своей слепоте. Она меня спросила, откуда я. Я, конечно, воображая себя великим конспиратором, сказала, что из Александрова. Думала, бабушка у меня в Александрове, это почти правда. А она говорит: «А ведь здесь есть люди издалека, даже из Белоруссии». Я ухмыльнулась. Ведь на самом деле я жила тогда гораздо дальше Белоруссии. Сейчас, оглядываясь на этот случай, я ужасаюсь, сколько в жизни мы делаем греха мимоходом, не задумываясь и не замечая. Почему надо было сразу после причастия, находясь в святом месте, не всю себя спешить отдать на службу Богу и людям ради Бога? Почему надо было воображать себя более достойной, чем рядом сидящий человек? Почему я даже не поинтересовалась её проблемой, её болью?
А Батюшка меня удивил. Он тогда еще молодой был, подвижный. Он много раз выходил к нам, подходил то к одному, то к другому. И она, эта женщина каждый раз делала попытку протиснуться к нему, даже какую-то записку в руки ему дала. А он глянул бегло и обратно ей вернул, сказал: «Подожди, ещё есть время». Так обычно вёл он себя с теми, с кем собирался заняться надолго и обстоятельно. Мне это показалось странным.
А женщина говорит вдруг: «Знаешь, а Бог всё-таки есть на свете». Думаю: «Ну, здравствуйте! Приехали! Пришла к старцу и вдруг додумалась наконец-то до такой мысли, что Бог-то всё-таки есть!!!» Говорю насмешливо: «Как же ты до такого вывода додумалась?» А она в таком душевном волнении находясь, даже не почувствовала моего сарказма, стала мне рассказывать свою нехитрую историю, как она купила полную металлическую сетку яиц (а тогда было очень плохо с продуктами), потом зашла с этими яйцами в большой магазин. Там на контроле стояла её знакомая продавщица. Она поставила яйца в открытую ячейку, какие бывают у входа в магазин (во всяком случае, раньше были). Попросила эту продавщицу приглядеть. А когда вышла из отдела, яиц не было. Она спросила у подруги, где сетка с яйцами. Подруга спохватилась: «Ах, прости, я чем-то отвлеклась и забыла, что это была твоя сетка. А тут какая-то девка кудлатая взяла яйца и ушла с ними». Эта бедная женщина вышла на улицу. Стала спрашивать у людей, не видали ли кудлатую девку? Говорят, что пошла к переезду. Она побежала к переезду, увидела кудлатую девку и забрала у неё свои яйца, хоть та уже переложила их из сетки в свою сумку. Вот, мол, какое чудо – вернула свои яйца. Бог помог!
Мне эта история показалась странной и неправдоподобной. Ведь это не в деревне где-нибудь. Да в Сергиевом Посаде на улицах так же оживленно, почти как в Москве. Что это за примета такая – девка кудлатая? Странно, что по такому признаку она сумела найти и догнать человека. Но как ещё у неё можно было отнять свои яйца, если та даже сложила их в свою сумочку и сетку сложила? Ведь эта воровка могла же от всего отказаться и не дать проверять свою поклажу. Я и сказала рассказчице о своих сомнениях, говорю: «А как же это она тебе вдруг сумку свою показала?» Она так спокойно объясняет: «А я ей своё удостоверение предъявила, что я следователь». Ну, все! Тут-то я, думаю, и разоблачила тебя! Вот оно что – следователь! Значит, она пришла сюда шпионить и проболталась, наконец. Думаю, надо Батюшку предупредить. Чего он с ней носится! И так меня стал этот помысл мучить, что мне известна важная информация, которую я якобы должна сообщить Батюшке, чтобы предупредить его об опасности. Конечно, это была несусветная глупость с моей стороны. Неужели можно человека обвинять только в том, что он по специальности юрист? Какой в этом грех? И каких только родов занятий люди не приходят к старцам, начиная с правителей и кончая самым малым работягой или даже не работягой, а люмпеном, каким угодно человеком. Никому не запрещено прибегать к благодатной помощи и заступлению.
Но меня так понесло! Я не могла больше спокойно находиться, всё время порывалась как-то предупредить Батюшку, что среди нас находится шпионка и что её надо бы удалить. Стыдно даже сейчас вспоминать об этом.
Но вот вдруг зазвонили к поздней Литургии. Батюшка вышел так стремительно и говорит: «Давайте, кто будет на поздней причащаться, подходите с исповедью скорее, а то опоздаете». Было несколько причастников. Среди них был один молодой человек по имени Ананий. Он стал перед Батюшкой на колени и протянул ему листочек с исповедью. Батюшка вдруг стал говорить Анании, какое у него редкое имя. И стал спрашивать у окружающих, помним ли мы, что написано в Новом Завете про Ананию? Все почему-то стали говорить о трех отроках. Но Батюшка повторил: «В Новом Завете, не в Ветхом!» На всех напал какой-то ступор, никто ничего не вспомнил. Батюшка такой был веселый, ко мне повернулся, спрашивает: «Ну что, не помнишь?» Я только плечами пожала. Батюшка тогда говорит: «Ну, ладно! Я вам сам всё расскажу. Вот слушайте! Был один такой гонитель христиан по имени Савл…» Все сразу же заулыбались, вспомнили, наверное. Но к чему дело ведется, все равно сначала было не понятно. А Батюшка продолжает: «Когда он шел по дороге из Иерусалима в Дамаск, ему явился Христос. Савл ослеп, но зато уверовал раз и навсегда, на всю жизнь. В это время в Дамаске жил некий Анания, который уже знал о том, что к ним в город направляется жестокий гонитель Савл для того, чтобы выявить всех христиан и их уничтожить. Но Господь сказал ему: «Анания! Сейчас тебе приведут человека по имени Савл. Он слеп. Ты исцели его и введи в общество верных». А Анания как маленький ребенок в простоте своей Господу говорит: «Господи, Ты же не знаешь, я Тебе такой секрет сейчас открою. Это очень плохой человек. Он шпион. Он пришел сюда, чтобы нас хватать и убивать. Не надо его исцелять и крестить!»» Батюшка, всё это рассказывая, очень по-доброму улыбался и заключил потом: «Вы посмотрите, какая наивность! Он Господу подсказывает! Но Господь не обиделся на него. Он сказал ему: «Не бойся, Анания! Это Мой избранный сосуд. Он просветит многие народы и много пострадает за Имя Мое».
Я, выслушав всё это от Батюшки, поняла, что это всё для меня говорилось, потому что я умничала перед Богом, хотела показать себя какой-то особо бдительной. Но наша бдительность должна состоять не в том, чтобы о людях плохо думать, а чтобы следить за своим состоянием души. Мне было очень стыдно, я поклонилась Батюшке в знак того, что всё поняла и каюсь.

Римма Раи

  • Гость
Батюшка спросил меня однажды: «Какая последняя заповедь Блаженства?» Я, не задумываясь, ответила: «Радуйтесь и веселитесь, яко мзда ваша многа на небесех». На это Батюшка возразил: «А прежде, чем радоваться и веселиться, что надо? Какая заповедь перед «радуйтесь»?» И тогда я почувствовала, что речь идёт о чём-то очень серьёзном, потому что последняя заповедь перед – радуйтесь: «Блажени есте, егда поносят вам и ижденут, и рекут всяк зол глагол на вы лжуще, Мене ради», то есть «Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать и всячески неправедно злословить за Меня». Этими словами Батюшка и предупредил заранее, что, прежде, чем радоваться и веселиться, придется много потерпеть несправедливости.
Обосновавшись в Ташкенте, я поняла со всей очевидностью, что не просто так мне было предназначено жить именно с матерью Серафимой. На тот момент она как никто другой нуждалась в помощи и поддержке. Ведь она не была коренной жительницей Узбекистана, а сама по благословению старца приехала в Ташкент только на полгода раньше меня.
Мать Серафима (в миру Александра Андреевна Ежкова) по профессии провизор. Родилась она в городе Краснокамске Пермской области в 1937 году. Её матери на момент рождения дочери было 48 лет, она имела четверых сыновей, самому младшему из которых было 15 лет, и даже двух внуков. Отец, примерный семьянин, вскоре после рождения ребенка пропал без вести (такие были времена). Мама матери Серафимы – Анна за все свои труды по воспитанию дочери (фактически в одиночку) была вознаграждена, во-первых, долголетием, во-вторых, прекрасными детьми, вернувшимися с фронта живыми и практически невредимыми сыновьями и, что самое главное, сохранившей себя в чистоте дочерью – монахиней, которая была с матерью до последнего вздоха, а также принятием монашества ею самой. Незадолго до своей кончины (в 1983 году) Анна Ежкова по благословению старца была пострижена с именем Стефанида. Постригал мать Стефаниду тогда ещё совсем юный иеромонах Борис (Храмцов), дивной жизни пастырь. К маминому постригу мать Серафима готовилась втайне заранее. Шила сама всё потихонечку. Мама была уже старенькая, но очень бдительная. Как-то, вернувшись с работы, Александра (мирское имя матери Серафимы) к своему удивлению увидела, что у мамы гость, молодой (совсем юноша) священник. Когда Александра вошла в квартиру, он играл что-то на пианино. Александра была удивлена. Ведь мама не пускала домой, кого попало, а тут как-то доверилась и расположилась к незнакомому человеку. А это как раз и был отец Борис, приехавший по благословению старца для совершения пострига. Отец Борис привез от Батюшки в качестве удостоверительной грамоты кусочек письма, писанного Александрой Батюшке. Чтобы текст было невозможно прочитать, Батюшка вырезал из письма продольную полоску. Сама автор этого письма, безусловно, узнала в нём своё послание, а тот, кто привёз этот клочок бумаги, по этим обрывкам слов понять ничего не мог. Так они познакомились по оригинальному «входному билету». В дальнейшем их пути ещё неоднократно пересекались. Это отдельная история.
Сама мать Серафима по благословению Батюшки приняла монашество гораздо раньше своей мамы, в 1968 году. Постриг был совершен в Перми владыкой Иоасафом (Овсянниковым). Архиепископ Иоасаф – это великий подвижник и молитвенник Православной Церкви. Его считают духовным отцом архимандрита Наума. Но Владыка по глубочайшему своему смирению часто сам себя называл чадом тогда ещё совсем молодого отца Наума. Рассказывали случай о Владыке, как он однажды ехал в поезде и вёз с собой икону Пресвятой Богородицы. Икону он сначала положил в полку и лёг на эту полку. Но ему явилась Матерь Божия и укорила в том, что он поступил неблагоговейно. Тогда Владыка в ужасе вскочил, вынул икону, поставил её, как мог, наиболее почтительно и весь оставшийся путь провёл в молитве. Всю свою жизнь он с трепетом чтил Пресвятую Матерь Божию и сподобился скончаться в Субботу Акафиста во время богослужения, прямо в алтаре. Это было в 1982 году. На тот момент он был правящим архиереем в Ростове-на-Дону.
Вместе с Александрой Ежковой были пострижены две её подруги. Им дали имена: Сергия, Серафима и Иоасафа. Это были одни из самых-самых первых чад Батюшки.
Сергия (в миру Виктория Докучаева) была ближайшая подруга Серафимы, такая, просто «не разлей вода»! В дальнейшем монахиня Сергия была секретарем-делопроизводителем в Таллинне у митрополита Алексия (Ридигера) – будущего Патриарха Алексия II. Мать Серафима рассказывала, как она однажды из Перми навещала свою подругу в Таллинне. Это типичное проявление характера матери Серафимы. Она подошла к подъезду дома, где жила мать Сергия, и увидела, что та выходит из подъезда и идёт в другую сторону. Можно было её окликнуть, но мать Серафима и не подумала суетиться. Она рассудила, что ведь Вика (мирское имя подруги) всё равно же вернётся, так что лучше подождать. Она зашла в подъезд (тогда всё было в свободном доступе), достала из сумочки Псалтирь и стала спокойненько читать. Прочитала, таким образом, до утра весь Псалтирь полностью. А утром пошла в епархию и уже там нашла свою подругу, которая заночевала где-то у знакомых. Конечно, Виктория была очень смущена и просила прощения, что так получилось. Но ведь она же не знала, что её стоическая подруга сидит в подъезде с Псалтирью.
Потом они почти одновременно получили благословения: Виктория в Рижский монастырь, а Александра – в Ташкент. Монахиня Сергия (Виктория) прожила в Риге очень недолго. Исполняла послушание алтарницы. Но буквально в первые месяцы у неё обнаружилось онкологическое заболевание крови. Её усиленно лечили, но она быстро сгорела. Похоронена в Рижской Спасо-Преображенской пустыньке. Умирающая, из больницы она писала письма в Ташкент своей Шурочке по духовной силе и убедительности несравненно превосходящие «Репортаж с петлёй на шее» Юлиуса Фучика (по юности я проводила такие параллели). Она описывала подробно своё приближение к смертной черте, с большой верой и упованием на Бога.
На момент моего приезда в Ташкент в 1984 году Александра Андреевна как раз только-только потеряла одного за другим трех очень дорогих ей людей: маму, владыку Иоасафа и Викторию (монахиню Сергию). Особенно тоскливо было из-за Вики. Александра уже жила тогда в Ташкенте, в новой, чужой для себя обстановке. А тут эта внезапная Викина болезнь. И вот Виктория (монахиня Сергия) умирает. Даже на похороны не было возможности приехать, Александра просто не знала, где и когда будут хоронить. Очень болезненно всё это пережила. И вот вдруг появляюсь я, 22-летняя, такая буйная!
При всём безупречном послушании своим духовным руководителям, мать Серафима не была готова к совместной жизни с кем-то посторонним, тем более с таким человеком, как я. Во-первых, я моложе её на 25 лет, во-вторых, она мне всё время говорила: «Ты как наш Лёня (брат!), табунщица, тебе бы только полки в бой водить!» А она сама любила тихий уют, сосредоточенную уединенную жизнь. И тут вдруг такое ей на голову!
Однако, со временем, она оценила обстановку и благодарила Бога и нашего духовного отца, потому что у неё начался очень сложный период жизни, тут я и пригодилась. Это было самое настоящее испытание и для неё, и для меня. Существует духовный закон: если по каким-то причинам человек уклоняется от данного благословения, в большинстве случаев ему всё равно придётся вернуться к этому же делу, только с большими приключениями (совсем не приятных свойств). И в нашем случае всё произошло хрестоматийно показательно. Детально всё описывать невозможно, чтобы не разгласить чужие тайны, никого не опорочить и не ввести в соблазн. Опишу, как получится.
Изначально мать Серафима имела благословение на работу в Александро-Невском храме города Ташкента, что на Боткинском кладбище, там же, куда Батюшка благословил и меня. Там она стала работать на просфорне вместе с Марией Тычининой. Поработали они вместе совсем недолго, не сработались. Мать Серафима очень быстро нашла себе новую работу, на первый взгляд очень хорошую, благородную, почетную. Когда я приехала, мать Серафима уже работала не в храме на Боткина, а в другом месте.
Сначала вроде было всё хорошо. Но уже с первых дней Александра Андреевна почувствовала, что на новом месте грядут очень большие искушения, несравненно большие, чем нелады с Марией Тычининой. И так и получилось. Всё время работы там – это испытание на нравственную стойкость. И уйти – не уйдёшь. Сначала очень большой почёт, который сам по себе уже вызывал тревогу и накладывал огромную ответственность. Потом произошла резкая перемена отношения к ней начальства, и она резко из любимицы превратилась в опальную. Ей сначала очень доверяли, и у неё был ключ от таких дверей, куда никто не заходил. И вот вдруг один раз она пришла с работы вся чрезвычайно взволнованная и сказала, что её обвинили в воровстве. Якобы она украла деньги из стола в кабинете, от которого только у неё (кроме первого лица) был ключ.
Меня это искушение страшно испугало, думала, ведь ещё и посадят ни в чём не повинного человека. Я сразу же на самолёт и полетела к Батюшке. Ночь в самолёте, рано утром я была в Лавре. Пришла к старцу, когда он выходил на службу. Я стала сбивчиво объяснять, что Александру обвиняют в воровстве, а она же ничего такого не делала. Батюшка ничего не понял, но сказал, что ему сейчас надо идти служить Литургию, и чтобы я тоже шла, а там помолимся, Господь и укажет, как нам быть.
А на следующий день я снова пришла к Батюшке, и он мне сам уже стал об этом говорить. Он сказал: «Знаешь, а там ведь никаких денег, скорее всего, и не было. Это они нарочно придумывают, чтобы избавиться от неё». Я тогда говорю, что ей, наверное, надо уходить оттуда? Но Батюшка сказал, что самой уходить не надо, надо теперь уже дотерпеть до конца, пока сами не выгонят. Я ещё такая глупая была, говорю: «А не посадят?» Батюшка говорит: «Да нет, что ты? За что сажать? Это же не так просто всё, тут им достаточно того, что они плохой слух пустили».
И вот я приехала обратно в Ташкент, и стали мы жить в тягостном ожидании. Каждый раз, когда она приходила с работы (обычно сразу в храм), я её спрашивала: «Ну как? Не выгнали тебя ещё?» Она так спокойно отвечала: «Да нет, не выгнали пока!» Ну ладно, слава Богу, дальше живём! А потом как-то она пришла с работы, и я задала свой традиционный вопрос и получила ответ: «Выгнали!» Я говорю: «Что, правда?!» - «Да». – «Ну и слава Богу, хоть ясность какая-то будет». Но тут сразу же стало видно, кто как к нам относился, где настоящие друзья, а где так себе! Ведь представить только себе, человека выгнали с такой должности, это не так просто! Люди реагировали очень по-разному. Но мы как-то быстро выправились. Правда, месяца 2,5 она совсем не работала, жили на одну мою зарплату, очень скромно, но зато каждый день ходили вместе в храм, молились, было хорошо и спокойно. Вскоре у нас в храме возникла потребность переоборудования просфорни. И староста стал уговаривать Александру Андреевну взять эту миссию на себя: организовать и возглавить выпечку просфор. А мы сначала уперлись, не хотели, казалось, что мы и так неплохо живём, пусть она лучше работает не на церковной работе. Но когда спросили об этом у Батюшки, он нам сказал, что надо помочь в церковном деле. Это очень хорошее дело – печь просфоры. Мы стали говорить всякие глупости, что там зарплата маленькая, а работы много. А Батюшка сказал, что компенсацию нам Сам Господь заплатит. И мы согласились. Таким образом, Александра Андреевна (мать Серафима) вернулась на то послушание, с которого сначала убежала. И мы потом много раз удивлялись, как часто мы сами противимся тому, что хорошо и полезно для нас, а стремимся туда, где нас ничего хорошего не ждёт, только одни неприятности.
Нам предстояло освоить просфорное дело. По благословению Батюшки мы учились печь просфоры в Лавре у ныне покойного отца Кронида (который в дальнейшем стал архиереем Днепропетровским). Сначала у нас получалось всё плохо. Но потом мы «набрали высоту», всё оборудовали под себя, сделали замечательную просфорню. И жили как в сказке. Во-первых, сама просфорня – сказочный уголок: маленький дворик, фруктовые деревья с замечательными плодами, в Ташкенте это чрезвычайно ценно. Зелень, прохлада, фрукты свои, очень близко от храма. Нам, действительно, Господь заплатил за всё компенсацию. Я пекла с Александрой Андреевной на равных, когда была свободна от службы. Так и жили: я – до своего, она – до своего монастыря.
https://vk.com/id350015801

Римма Раи

  • Гость
Очень важный аспект Батюшкиной жизни – это его общение с другими христолюбцами нашего времени, в частности, со старицей Любовью (Любушкой Сусанинской).
До того, как мне самой попасть к Любушке, я много слышала о ней от верных чад Батюшки, которые по его благословению бывали в Сусанино часто. Мне тоже очень хотелось увидеть старицу, но совершенно справедливо и искренне я считала себя недостойной. Думала, что те, которые бывают у Любушки – такие великие труженицы и подвижницы, притом очень близкие к старцу, а кто я?
Но вот, наконец-то, я тоже получила от Батюшки долгожданное благословение на поездку в Сусанино.
К Батюшке я приехала тогда в смущении, потому что у нас проводилась реставрация храма, и церковное здание расширялось за счет алтаря. Алтарь переносился на восток, в пономарку, а на месте алтаря устраивался амвон и помещение для молящихся. Я очень смущалась тем, что теперь мой клирос стал приходиться прямо рядом с тем местом, где был престол. И Батюшка послал меня к Любушке, чтобы я как-то решила для себя свое недоумение – как же мне дальше быть в таком, как мне казалось, неправильно отреставрированном храме?
Прежде, чем отправиться в дорогу, я расспросила опытных сестер, как там нужно себя вести. Мне все очень толково и, как я считаю, правильно, объяснили. Спаси их, Господи! Мне объяснили, что Любушка, бывает, говорит невнятно, так, что совсем ничего невозможно понять. Тогда можно ее переспросить, сказать ей просто: «Любушка, ты скажи по-хорошему, я ведь ничего не поняла!» Тогда Любушка говорит уже отчетливо. И можно переспрашивать, но не более трех раз. Если за три раза ничего не поняла, больше не допытывайся, значит, нет воли Божией!
Эта же сестра, которая меня напутствовала, дала мне для Любушки большую бутыль воды из Малинников. Эту воду, как я слышала, старица очень ценила. В дороге мне невыносимо захотелось пить. А ведь тогда, не как сейчас, нигде ничего невозможно было купить. Даже днем на вокзале в каком-нибудь единственном буфете – очередь невообразимых размеров. А ночью вообще нигде ничего нет, все закрыто, и никакого автомата или хоть простого крана с водой. А у меня поезд был ночью. Жажда, казалось, просто убивала. Думала, ну, в поезде попью. Оказалось, что и в поезде никакой воды не было. И тогда я решилась выпить воды из той бутыли, которую везла Любушке. Думаю, ведь там литров 10 или даже больше (сейчас не помню!), а мне только один стаканчик воды нужно. И я попила. Сразу стало видно, что бутыль неполная. И мне стало так нехорошо на душе, будто воровство совершила.
Потом призналась Любушке про воду. Она так спокойно сказала: «Ну, что ж! Попила и попила!» Но по ее словам и виду я почувствовала, что, конечно, поступила я нехорошо, Любушка это не одобряет. Надо было терпеть. Я просила прощения.
Старицу я увидела первый раз у храма. (Кстати, хочу заметить, что мне об этом было сказано Батюшкой, что найду Любушку у храма). Было начало лета. С Любушкой сидела знакомая мне по Азии девушка. Она была прислана Батюшкой для того, чтобы как-то кормить и поддерживать здоровье Любушки.
Но я увидела валяющиеся в траве огурцы и помидоры, которые тогда были очень большим дефицитом и редкостью в такое время года. Сама бы я не решилась спросить, но там была еще одна сестра, которая вела себя несравненно уверенней меня и смелей, и она спросила у Любушки, зачем эти аппетитные овощи валяются под ногами, как ненужные. Любушка сказала, что это она их выбросила и не разрешила ни в коем случае поднимать.
Здесь же хочу описать и кое-какие подробности внешности и быта блаженной. С самого первого раза, как только увидела старицу, я обратила внимание на то, что она постница, но скрывает это усердно под разного рода странностями поведения. К примеру, в тот день, когда я приехала к ней в первый раз, сестра, присланная Батюшкой к Любушке для обеспечения ей лучшего ухода и физической поддержки, пыталась покормить ее какой-то более-менее питательной пищей. Но Любушка возразила: «Я и так целый день жую!» Что же жевала она? Она, действительно, жевала целый день, но это был или камешек во рту, или, как в этот раз, листочек хрена, который она целый день буквально не выпускала изо рта.
На мое недоумение Любушка радостно мне заявила, что храмы расширять хорошо и правильно в любом направлении, и за счет восточной стороны – тоже.
После этого я приезжала к Любушке неоднократно, точно не помню, сколько раз. Приходилось и ночевать вместе со старицей и в одном доме и даже, однажды, в одной келии, совсем рядом. Но об этом потом.
Сразу же хочу обратить внимание на то, что было в ней ярко выражено и для меня, безусловно, являлось главным в Любушке: ее любовь, верность и сотрудничество старцу.
Это, кажется, было в первый же мой приезд. Мы с Любушкой сидели на лавочке перед храмом, когда подошла молодая супружеская пара. Жену я уже видела и знала раньше. Это была молодая полуарабка из Израиля, учившаяся тогда в регентском классе в С.П.б. Ее муж, видимо, тоже студент семинарии, как выяснилось, был западный украинец. Тогда еще не было свободного выезда из страны, как сейчас, и ему не давали разрешения на въезд в Израиль. Молодожены и пришли с целью – попросить помолиться о них, чтобы им удалось выехать к ее родителям. Они принесли с собой много святыни, такой, какую обычно привозят паломники из Иерусалима: свечи от гроба Господня, иконочки, не помню, что-то еще. Когда они стали излагать свою проблему, я сидела рядом и все хорошо слышала. Любушка слушала, как-то углубившись в себя, как бы сама себе сказала: «Вообще-то жена должна жить у мужа, а не наоборот». А потом вдруг говорит им уже совершенно четко: «Ну, а он что об этом говорит?» Женщина не поняла: «Кто – он?» Любушка тогда объясняет: «Ну, вы были у старца? Что он говорит?» Посетительница стала говорить, что не знает никакого старца и даже не знает, где он и есть. Любушка уже так строго тогда и конкретно говорит, что старец в Загорске и даже имя его назвала. Конечно, я со стороны видела, что эта молодая дама совсем не так наивна и глупа, она уже все поняла, о ком речь идет, но, видно, имела предубеждение и нежелание обращаться туда, куда ей советовала Любушка, она все повторяла: «Нет-нет, я туда не обращалась!»
Тогда Любушка, видимо, оценив бесполезность разговора, говорит им: «Ну, ладно, идите, зайдите в храм!» Молодожены, так ничего и не поняв, пошли в церковь, от которой мы все находились всего в нескольких метрах. А Любушка в это время повернулась ко мне и с горечью говорит: «Смотри, вот тетенька ко мне приехала («тетеньке» было в то время от силы лет 20), иконочки привезла, а иконочки - то, видишь, какие – не православные!» При этом она показала мне те подарки, которые ей сделали молодые люди. Иконочки были самые обыкновенные, какие всегда люди привозят из Иерусалима. Я не знала, что мне сказать на это, я видела, что дело тут совсем не в иконочках, а в образе мышления самих дарителей – этой молодой пары, которая сознательно отказывается даже слушать о старце, отвергает совет рабы Божией, к которой ведь и приехали-то за советом. Но, видимо, рассчитывали лишь на то, что она поможет им только отрегулировать их земные проблемы, а остальное уже как бы им и лишним казалось.
И вот они, видимо, приложившись к иконам в храме, вышли опять к старице, она вдруг решительно подошла и отдала молодой женщине все-все, что она ей подарила: и свечи, и иконки. Та очень сильно смутилась и стала уговаривать Любушку принять ее подарок, но старица была непреклонна. Она сказала: «Ничего мне от тебя не нужно!» Гостья чуть не плача, пыталась даже насильно всунуть свои дары в сумку Любушке, но не тут-то было! Любушка была неумолима. Молодые люди, очень смущенные, распрощались и пошли к станции. Тогда Любушка, уже совсем другая – задумчивая и грустная – сказала, обращаясь ко мне: «Жалко мне эту тетеньку, она ведь хорошая, спокойная такая!»
Любушке, видимо, было, действительно, жалко и неприятно причинять боль людям, хотя обстоятельства понуждали ее к таким действиям.
Здесь ещё хочу заметить, что всех женщин, даже самых молоденьких, Любушка называла «тётенька», а всех монашек, тоже, независимо от возраста, называла «матушка». Сама я тогда была ни тётенькой, ни матушкой.
https://vk.com/id350015801

Римма Раи

  • Гость
«…Мы говорим о том, что знаем, и свидетельствуем о том, что видели, а вы свидетельства Нашего не принимаете. Если Я сказал вам о земном, и вы не верите, – как поверите, если буду говорить вам о небесном?» (Ин. 3, 11-12)
Я раньше думала, что если бы по телевизору хоть раз показали чудо схождения Благодатного огня на Гробе Господнем, то весь народ со всего мира уверовал бы и стройными рядами пошагал в Церковь. Как бы не так! Что мы на сегодня имеем? По телевизору всё давным-давно показано, все всё знают не только о Благодатном огне, но и о Туринской плащанице, и о Зое из Куйбышева (Самары), и Клавдии Устюжаниной, и о многих-многих других чудесах нашего времени. Но род лукавый и прелюбодейный (Мф. 12, 39) продолжает искать знамения, при этом не желая пальцем шевельнуть для собственного совершенствования и не улавливая никакой связи между своей душой и тем, что происходит или произошло. Факты или отвергаются или искажаются до неузнаваемости, используются самые современные информационные технологии, чтобы зародить у людей сомнение, недоверие. И получается куча полуправды, четвертьправды, и т.д., в этой информационной массе затирается то, во что верить надо несомненно и непреложно, за что надо не бояться ни мук, ни самой смерти.
Что может быть более чудес, которые мы видели в восьмидесятые годы, когда один за другим стали восставать из поругания, из развалин, из небытия храмы и монастыри! Это ведь просто Небо с землёй переплелось и соединилось. А люди, которых мы могли так близко видеть, общаться с ними, разговаривать, задавать свои наивные вопросы! Чудо Божие! Всё было просто и обыденно, как будто, так и надо, и иначе не может быть.
Из Ташкента я часто ездила в «самоволку», то есть, не отпрашиваясь у своего начальства. Самое главное было, вовремя вернуться домой. Нас тогда уже было два регента на клиросе, и мы могли вести череду по неделям. Но к субботнему вечеру, ясное дело, мы должны были быть обе на месте. И вот я улетела в Москву, была в Лавре. Обратного билета у меня не было. Современным людям этого даже не понять, с каким трудом мы тогда покупали билеты. Ведь сейчас билеты покупаются, не выходя из квартиры и не вставая со стула. А тогда приходилось стоять в душных помещениях много часов в длиннющих очередях. И вот я отстояла 8 (!) часов в Сергиевом Посаде для того, чтобы узнать, что билетов на ближайшие две недели на Ташкент нет ни одного. Ничего себе! А мне в субботу надо обязательно быть как ни в чём не бывало вечером на службе в своём храме!
Я ещё одну такую же очередь отстояла в Москве с тем же результатом. Было очень тревожно, как же мне быть? А тут Батюшка посылает к Любушке. Я, конечно, с радостью. Но мысль о билете не покидает меня. Сестры в Сергиевом Посаде мне сказали, что всё будет в порядке, попрошу у Любушки, она помолится, и всё разрешится. Всё так-то так, но вера слаба. Я переживала, что время идёт, до субботы времени осталось ещё меньше, а тут ещё поездка предстоит в Питер. Но всё же поехала. Как только приехала, стала Любушке докучать: «Любушка! Помолись, пожалуйста! Я никак не могу купить билет до Ташкента, а мне так нужно!» А Любушка молилась так: проводила пальчиком по ладошке, как будто книжку читала. Но это только одно мгновение! А мне казалось, что надо молиться долго и внятно. Я не понимала, что передо мной святой человек, который и так всегда пребывает в молитве, всегда предстоит перед Господом. Мне показалось такой молитвы мало. Я стала снова просить: «Любушка! Мне ведь очень нужно вовремя улететь. Прошу тебя, помолись!» Любушка говорит: «Да я помолилась!» И ещё раз провела пальчиком по ладошке. А мне и этого показалось мало. Я через некоторое время снова стала приставать, чтобы она помолилась. Тогда уже Любушка говорит: «Ну, куда тебе билет нужен?» Я говорю: «В Ташкент». Тогда Любушка так торжественно перекрестилась и говорит: «Господи! Помоги Тане купить билет на самолёт до Ташкента!» Ну, после этого мне уже было неудобно ещё чего-то от старицы требовать, положилась на Волю Божию. Я уже была настроена, что возможно придется ехать поездом и опоздать на службу.
На следующий день я вернулась в Москву. Мне нужно было пройти по Ленинградскому вокзалу на Ярославский. Я шла, даже не помышляя ни о чём. Вдруг заметила две авиакассы. Обе открыты, в окошечках сидят кассирши, а покупателей на оба окна только 3 человека. Я подошла к этим окошечкам без особой надежды. Мне было трудно поверить, что после того, как я стояла в таких страшных многочасовых очередях, здесь почему-то просто никого нет. Я подумала, что, наверное, у них нет никаких билетов, может быть, какие-то технические неполадки или ещё что-то, иначе, почему нет столпотворения, как везде по Москве? Но всё-таки подошла к окошечку и буквально через 2-3 минуты уже стояла перед кассиром. Говорю, что мне нужно билет на ближайший рейс до Ташкента. Девушка спокойно спрашивает: «На сегодня?» Я говорю: «Нет, что Вы! Мне нужно на субботу». Она укоряет: «А зачем же Вы тогда говорите, что на ближайший? А на субботу на какой Вам нужно рейс?» Я была потрясена, оказывается, у меня даже есть варианты, и я могу спокойно выбрать себе подходящее время. Слава Богу, я купила себе билет и спокойно прилетела к нужному времени на работу. Это, безусловно, было чудо!
Я всегда боялась летать самолетами и сказала как-то об этом Любушке. Любушка сказала: «Да я и сама боюсь летать! Но я и не летаю самолетами. А ты всегда вози с собой образочек и ничего не бойся!» С тех пор я всегда стараюсь иметь при себе в самолете (да и в любом транспорте) маленькую иконочку.
Любушка мне много раз повторяла, чтобы я не боялась жить в Узбекистане. Она говорила, что земля везде Божья. Говорила: «Земля Боженькина и ты Боженькина».
Ещё о самолетах. Батюшка давал мне всегда очень много книг и всякой другой поклажи. Обычно говорил, чтобы всё сдавала в багаж. А в какой-то очередной раз, наоборот, напутствовал словами, чтобы все вещи взяла с собой, не сдавала ничего. Я чуть- чуть смутилась, потому что знала порядки аэрофлотские, такую тяжеленную сумку мне не разрешат пронести с собой. Но, надеясь на Батюшкино благословение, всё же настроена была обязательно исполнить послушание. И вот регистрирую я билет. Все вещи – на весы. Говорю, что всё беру с собой. Какой там! Девушка на регистрации даже слушать ничего не хочет, привешивает бирку и сбрасывает сумку в колодец. Только я её и видела! Я была расстроена ужасно, думаю, ну это мне ведь так не пройдёт, Батюшка же конкретно сказал именно об этой сумке. Но сделать уже ничего нельзя, сумка улетела в пропасть. Я отошла, огорченная. И вдруг меня окликают по фамилии. Возвращаюсь. Что я вижу? Моя сумка буквально по вертикальной стене поднимается наверх! Я, конечно, ничего не понимаю, что происходит. На меня ворчат, говорят, что я зарегистрировалась не в тот салон, возвращают мне багаж. Я перехожу к другой стойке, даю только билет, багаж у меня никто и не спрашивает, и я спокойно уже иду со своей сумочкой с бирочкой на посадку. Душа поёт! Это опять же нравственный урок: если ты настроен вплоть до умертвия исполнить послушание, Господь тебя не выдаст, обязательно поможет!

Как-то раз я приехала к Батюшке зимой и узнала, что он болен и не выходит из кельи и никого не принимает. Конечно, я расстроилась, не представляла, что же мне делать? Но меня быстро успокоили, сказали, что к Батюшке ходит в келию один монах, и через него можно передать записку и получить ответ. Я так и сделала. Монах этот очень быстро сходил, вышел и стал говорить, что Батюшка благословил мне пока что ехать в Сусанино, там побыть несколько дней. Посетить Ксению блаженную, прав. Иоанна Кронштадтского, а также съездить на Волково кладбище. Потом вернуться, и к тому времени Батюшка обещал подняться и принять меня. Я тут же и отправилась к Любушке. До этого я много раз бывала и на Смоленском кладбище, и на Карповке, а на Волковом кладбище не приходилось бывать.
Приехала я к Любушке. И всё было так славно. Я днём ездила в Питер к святыням, а к вечеру возвращалась в домик Лукии (где жила тогда Любушка). Дошла очередь до Волкова кладбища. А я там никогда не была и не знала, как туда можно добраться. Спросила у Любушки. Она говорит мне: «Я сама туда пешком хожу». Я тогда говорю: «Ну и я пойду! Я хочу твоей дорогой пройти». Любушка улыбнулась и сказала мне: «Ну, нет! Не надо тебе ходить пешком, это очень далеко, езжай, как все ездят». Я попросила тогда объяснить, как мне нужно ехать. Она очень толково стала объяснять: «Доедешь до Московского вокзала, сядешь на трамвай №25 и доедешь до остановки Екатеринославской».
Я удивилась, что Любушка так все спокойно и толково объяснила, совсем не юродствуя. Обычно она все свои слова сопровождала какими-нибудь странностями. Правда, меня слегка удивило название остановки – «Екатеринославская», время ведь тогда было еще какое советское! Но, думаю, Ленинград – город аристократов, все равно какие-то названия от старины остались.
Поехала я себе. Приехала на Московский вокзал, села на трамвай №25, поехала в указанном направлении. Еду, у всех спрашиваю, когда будет остановка Екатеринославская, а никто не знает, говорят, далеко еще, наверное. Маршрут у трамвая длиннющий, еду-еду, конца-края нет, миновала много остановок. Заволновалась, может, уже проехала. Опять спрашиваю. Опять никто не знает. Потом кто-то из людей спросил: «А что хоть Вам нужно там?» Я говорю, что Волково кладбище. Тогда мне говорят: «Ой, вот сейчас будет Ваша остановка – Днепропетровская!» Я быстренько выскочила из трамвая и пошла на кладбище, и у меня так было радостно на душе. Думаю, надо же, Любушка все-таки меня провела немножко, съюродствовала, а я и не поняла сначала ничего. Она не хотела говорить слова Днепропетровск, а сказала по-дореволюционному – Екатеринослав.
Тут надо отметить, что многие пытались пожертвовать Любушке деньги. Но брала она далеко не у всех и не всякие деньги. Кто помнит старые советские деньги, а для тех, кто не помнит, поясню – бумажные купюры были 1рублевого, 3-х, 5-ти, 10-ти, 25-ти, 50-ти и 100рублевого достоинства. 1,3 и 5 рублей были простые, без картинок, а, начиная с 10 и выше, - все были с портретом Ленина. Купюры с Лениным Любушка никогда в руки не брала. Если кто-то давал ей 10 рублей, она ни за что не примет. Но если дадут две пятерки, возьмет. Но при этом говорила дающему: «Скажи – ради Христа!» Скажешь тогда: «Прими, Любушка, ради Христа!» Тогда она уже без всякого берет.
Одна женщина из сусанинского храма, сама немножко чудноватенькая, сказала мне один раз сердито: «А я Любушку не люблю!» Я спросила, почему? Она тогда стала говорить, что жила в блокаду в Ленинграде, страшно голодала, а теперь не может видеть, как Любушка крошит хлеб голубям. Любушка же, действительно, в большом количестве крошила для голубей хлеб у храма. В моем понятии всегда кормление голубей было делом очень благочестивым, поэтому я ничего этой бабульке доказывать не стала, подумала, да она сама, видимо, блаженная, а кто их блаженных поймет до конца? Но за Любушкой стала еще внимательнее наблюдать. Она, даже когда садилась за стол, умудрялась, ничего практически не съев, раскрошить все по столу. Говорили, что она очень любит есть ржаной хлеб, макая его в подсолнечное масло. Тогда было время больших перебоев с продуктами. Как раз заговорили о том, что масло подсолнечное дают по карточкам – 200 или даже местами 150 г на месяц. Когда об этом говорили (говорили, конечно, не с Любушкой, а между собой приехавшие посетители и с хозяйкой – Лукией), Любушка села есть за стол и перед ней поставили блюдечко с растительным маслом. И тут вдруг Любушка очень заинтересованно спросила: «Люся! (Она так называла Лукию). Так сколько масла дают в месяц на человека?» Лукия ответила. А Любушка засмеялась: «Надо же!» Их, конечно, Господь не оставлял, все им доставлялось в избытке. И в блюдечко сразу же наливалось где-то с четвертьстакана масла. Но Любушка, как я заметила, хлеб, окуная в масло, не съедала, а тут же раскрашивала по столу. Потом часть крошек сгребала и клала себе в карман кофточки. Я сначала смотрела на это с ужасом. Думала, какой же вид примет эта кофточка в конце трапезы? Но ничего подобного! Кофточка как была чистенькая, хоть и очень потрепанная, даже плечи выглядывали сквозь прорехи, так чистой и оставалась все время.
Так же я наблюдала один раз, как Любушка ела привезенный ей помидор. Помидор был очень хорошего сорта, большой, весом не менее 500 г, и привезли его люди, к которым старица благоволила. Сначала она положила этот помидор в святой угол, на божничку, а, когда сели есть, достала его и положила на столе перед собой. Потом она стала разламывать его руками на доли, потом некоторые доли она сразу же сложила в карман, а некоторые разломала еще мельче. Из мелких долек она некоторые немного пососала и, уже обсосанные, тоже стала складывать в карман. Я, по своей косности, конечно, опять ужаснулась и предложила: «Любушка! Давай я их уберу со стола!» Но старица меня остановила: «Я всегда так делаю!» И в результате весь помидор, разломанный и помятый, перекочевал в карман блаженной. При этом на блузочке не появилось никаких пятен. А что она при этом съела, непонятно, можно сказать, только пригубила.
Одна монахиня, ставшая в дальнейшем настоятельницей монастыря, привезла Любушке кисть хорошего винограда. Любушка положила этот виноград в святой уголок, потом достала и стала его есть следующим образом: отрывала ягодку, сначала смотрела ее на свет, потом целовала ее и только потом съедала. Монахиня воскликнула: «Любушка, зачем же ты ешь с косточками?» На что Любушка ответила: «А это не косточки, это семена!»
Как-то раз нас Батюшка послал к Любушке, сказал, чтобы мы у нее переночевали, а потом поехали в СПб, там будет передача мощей святого благоверного князя Александра Невского. Мы ехали с благочестивейшими намерениями. Приехав к Любушке, мы сразу заявили, что утром уедем с первой электричкой и будем в Лавре причащаться. Но Любушка возразила: «Не надо так рано ехать! Куда вам торопиться? Поспите, покушаете и поедете!» Мы стали доказывать, что причащаться же собираемся. Но Любушка опять свое: «Покушаете и поедете!» Тогда мы поняли, что нет нам благословения причащаться и успокоились. Это было не в Лукиином доме, почему-то в этот раз Любушка находилась в другом сусанинском доме и нас с собой забрала туда. Целый вечер мы провели, как настоящие дачники: гуляли во дворе, даже в бане деревенской помылись, а утром встали не слишком рано, поели вареников со сметаной и поехали себе в Питер. Выехали мы из Сусанино часов в 10. Думаю, хоть к концу службы, может быть, успеем. Пока добирались до Лавры, время уже приблизилось к 12 часам. Но каково было наше удивление, когда, выходя из метро, мы увидели, что вся площадь перед Лаврой запружена народом, а шествие с мощами только-только приближается к площади. Мы быстренько протиснулись сквозь огромную толпу и влились в крестный ход с мощами, даже успели перекинуться приветствием с нашим ташкентским архиереем – владыкой Львом (Церпицким). И, только, когда мощи были внесены в храм, началась Литургия. С чашей вышли уже в 3-м часу дня, а об исповеди даже подумать было невозможно в невероятной толчее. К мощам приложились уже в 3 часа дня. И все время вспоминали и благодарили Любушку. Мы были сытые и неутомленные, стояли службу легко и дотерпели до момента, когда уже можно было приложиться к мощам. А какие бы мы были, если бы уехали с первой электричкой?
Как-то раз я сподобилась чести ночевать в одной келии с блаженной. Был такой редкий случай, когда посетителей в доме старицы никого не было. Лукия спросила у меня, где я хочу лечь спать: в большой комнате или вместе с Любушкой, в маленькой. Я даже представить себе не могла, что можно мне ночевать в одной келии с этой святой женой! Я спросила у Лукии, не будет ли Любушка возражать? Лукия тут же запросто закричала: «Люба! А Люба!» Любушка живо откликнулась: «Чего?» - «А вот Таня спрашивает, не против ли ты, чтобы она поспала в твоей келии?» Любушка из-за стены отвечает: «Что ты! Я даже рада буду!» Я так обрадовалась и уже со спокойной душой перебралась к ней за стенку, намереваясь остаться уже там до утра. Но время было еще не позднее, вместе со мной туда пришла и Лукия, с целью - пообщаться. Я понимала, что у нее такие вечера не часто бывают. Ведь все время народ и народ. Одной еды только сколько приходилось готовить. Все время было сварено две огромные кастрюли с супом или какой-нибудь пищей. И как только одна кастрюля заканчивалась, сразу же ставили ее снова на огонь, принимались варить что-то следующее. А тут такой тихий вечер. И Лукия стала делиться со мной своими соображениями. Она говорила, как много к ним ездит людей, самых разных сословий и чинов. Ездят и архиереи – митрополиты, и мирские люди высоких званий – профессора и директора разные, все ездят за советом и никто не уезжает не получив искомого. Я в это время, слушая Лукию, внимательно наблюдала за Любушкой. Потому что, как я думала, Любушка ведь тоже живой человек, как же можно при ней вести такие речи? Как она должна на это реагировать? Но Любушка реагировала как раз, как и должно блаженной. Она в этот момент усиленно юродствовала. На голове у нее был всегда одет платок. Но на ночь она достала еще один платок и стала скручивать из него жгут и повязывать вокруг головы веночком. Я спросила у Лукии, зачем это она так делает. Лукия отмахнулась: «А! Это она всегда венец на ночь себе такой одевает!» В этот момент Любушка сняла этот венец и стала его складывать с превеликим усердием уголочком, заворачивая верхний конец скаткой, наподобие пионерского галстука. Даже язык при этом высунула от усердия, и все жесты ее выражали крайнее усердие и сосредоточенность. Выглядело это комично. Много раз она разворачивала платочек и снова сворачивала. Наконец завязала его на голове таким образом, что концы оказались на затылке, а уголок закрыл все лицо и мешал ей смотреть. Тогда она стала дуть на этот уголок, чтобы он не закрывал ей глаза и подталкивать его рукой во время дуновения. Выглядело все это очень смешно. Но я не смеялась, потому что понимала, что Любушка делает все это явно нарочно, чтобы обесценить слова Лукии о такой ее великой значимости. Лукия заключила свой рассказ высказыванием такой мысли, что вот, мол, с каким человеком приходится ей рядом жить, а ведь на том свете вряд ли попадет вместе с ней. При этом она обратилась к блаженной: «Слышишь, Люба, что я говорю?» Я опять стала думать, как же здесь правильно надо старице ответить? Сказать, что попадешь со мной вместе, значит признать себя достойной хорошего места. Как-то еще ответить по-другому? Да, может быть, Любушка, так усиленно занимаясь платочком, и в самом деле не слышала, о чем говорила Лукия? Ничего подобного! Любушка тут же живо отреагировала: «Не бойся, Люся! Ты в хорошее место попадешь!»
Любушка сказала мне тогда: «Иди, Таня, прямо, никуда не сворачивай! А то пристанут какие-нибудь люди нехорошие, заблудишься!» Я сначала думала, что это она говорит о дороге к электричке. Думаю, да где же тут заблуждаться? Но Лукия сразу же мне пояснила, что это она говорит в смысле духовном, а вовсе не о дороге от их дома до станции.
Потом, когда все же случилось в моей жизни страшное искушение, и у меня буквально решалось – жизнь или смерть – Любушка приняла такое огромное участие в моей судьбе, фактически вытащила меня из страшной беды, в которую я по попущению Божию и по своему неразумию попала.
https://vk.com/id350015801

Римма Раи

  • Гость
Бог поругаем не бывает.
Маленькие чудеса.
В Ташкенте я работала регентом в храме Александра Невского, что на Боткинском кладбище. А жила на Чиланзаре. Это очень далеко от храма. Если между службами я пыталась съездить домой, то это было очень утомительно по страшной жаре – 1,5 часа в одну сторону и столько же – в другую, с несколькими пересадками. Получалось в сутки 6 часов на дорогу. Мы в шутку называли себя «подвижниками», от слова «двигаться». Ведь мы только и делали, что двигались по Ташкенту туда-сюда. И всё время мечтали о жилье поближе. Потом Господь нам послал жильё очень близко от храма. Но это было потом, перед самым моим отъездом из Ташкента. А в то время, о котором я сейчас рассказываю, мы героически перепрыгивали с транспорта на транспорт, висели на подножках в переполненных автобусах, спускались в метро, выскакивали из него и мчались за уходящим трамваем, троллейбусом, стараясь сэкономить минуточки, секундочки. Жара, пыль неимоверные. Кондиционеры и относительный комфорт только в метро.
И тут возникает такая ситуация. У одного священника, который служил на приходе нашей епархии, но этот приход от центра епархии удален на 1005 км, в Ташкенте осталась совершенно беспризорной квартира. Квартира в очень хорошем, элитном районе. Самое главное, что она всего в трех трамвайных остановках от нашего храма. Спросили у Батюшки, и он благословил нам взять эту квартиру под свою опеку. Сделали в ней освежающий ремонт и стали ею пользоваться. Эта квартира, как и всё в моей жизни, преподнесла мне несколько нравственных уроков. Конечно, не сама квартира, а Господь, как любящий Отец, не упускал ни единой возможности для нашего воспитания и назидания.
Не будь духом твоим поспешен на гнев…
Эта квартира была расположена в квартале Ц-1. Кто был в Ташкенте, тот знает, что этот квартал – «Царское Село». В самом центре города, но при этом в тени деревьев, дома из натуральных материалов, что там очень ценится. Жильцы – соседи в этом доме – всё люди не простые, а все состоятельные и знающие себе цену. Ну и мы появились среди них такие, несколько другого формата. Но с соседями быстро познакомились, не сказать бы, чтоб подружились, но, во всяком случае, при встрече радостно приветствовали друг друга. Появлялись мы в квартире не регулярно, а так, когда уж сильно не хочется после всенощной на Чиланзар ехать, то заночуем, ну и, конечно, днём, между службами. Напротив нас, дверь в дверь жили армяне – мама с сыном. Мы сразу же дали им один экземпляр ключей, на случай, если очень понадобится, а нас не будет. Маму звали Марина, сына – Сергей. Сергей был уже взрослый парень, но еще не был женат. Но вот у них в семье радость – Сергей женится. Марина обратилась к нам с просьбой разрешить поставить у нас в квартире пианино, которое раньше стояло у них, а сейчас, с приходом невестки стало очень мешать. А у нас квартира спартанская, пустая, место есть. Мы согласились, но выдвинули встречную просьбу, чтобы пока пианино стоит, нам разрешили бы этим инструментом пользоваться. Я сразу же сообщила, что мне будет удобно проводить спевки. Певчим сюда добраться ничего не стоит, и можно будет между службами комфортно и с пользой проводить время. Марина без раздумий согласилась. И пианино торжественно было водружено в нашу квартиру. Я с большой радостью объявила певчим, что у нас теперь есть такая чудесная возможность собираться на Ц-1 и проводить спевки. Тут же, не откладывая дело в долгий ящик, мы назначили спевку, и все пришли к нам после службы. Но нас ждало превеликое разочарование! Когда я попыталась открыть крышку пианино, оказалось, что оно заперто. Я с досадой подергала раз-другой, никаких сомнений не оставалось, что наши дорогие соседушки поставили нам запертый инструмент, и пользоваться им мы не сможем. Днём Марины с Сергеем дома не бывало, и проводить разборку было невозможно. Я пришла в совершенную ярость. Хорошо, что фортепиано – инструмент тяжелый, несколько мужчин его с трудом втаскивали в квартиру. Если бы это был предмет полегче, я без раздумий выставила бы его на лестничную клетку. Но, к счастью, мне такая «месть» оказалась непосильной. Почему говорю «к счастью»? – Да потому, что никогда не надо торопиться обвинять и оскорблять людей. Даже если случилось что-то о-о-очень неприятное, надо воздержаться от гневной реакции. Во-первых, это всё может оказаться просто искушением и недоразумением, и никто не хотел никого обидеть, а Вы уже сорвались и наговорили или даже что-то сделали очень гневное. Ох, не нужно торопиться на гнев! Даже если, действительно, человек умышленно Вас обидел. Самое действенное оружие на любую обиду – это выдержка и смирение, уж поверьте. Но тогда я была совсем юная, и Сам Господь воспитывал чудесно, за что благодарю, благодарю!!!
Тогда ведь ни у кого не было заботы о евроремонте и каком-то особом лоске в квартире. Чисто и ладно. Вся сантехника на Ц-1 была самой простейшей и не новой. Всё время капало с какой-то трубы под потолком в ванной. Но мы спокойно на эти капли взирали, только, когда уходили, подставляли баночку, чтобы не намокал пол. И вот сразу же после приключения с неоткрывшимся фортепиано мы остались ночевать на Ц-1. Скандалить с соседями, видимо и сил не было, поздно, наверное уже было, почти ночь. И тут, к своему удивлению и ужасу, я увидела, что интенсивность капель из трубы резко увеличилась, притом, вода капает горячая. Я только потянулась дотронуться до капающей трубы, и вдруг на меня обрушился целый водопад очень горячей воды. Труба лопнула, и из-под потолка лился мощный поток кипятка. Это было очень страшно. Пол сразу же покрылся горячей водой, а ведь это происходило на 4 этаже. И что же я делаю в первую очередь? Да что же? Сразу же стала стучать в квартиру напротив. И хоть поздний вечер, и Сергей был молодожен, он тут же выскочил, как по тревоге, стал искать способ помочь. Марина звонила в аварийную, а Сергей нашел какую-то воронку с шлангом, подвязал её под прорвавшуюся трубу, чтобы хоть часть воды вывести в ванну. Это был настоящий героизм, потому что вода была очень горячая и обжигала. Конечно, мы тут же промочили и 3-й и 2-й этажи. Весь подъезд уже был задействован. А аварийная служба не торопилась ехать. Это такой азиатский менталитет. Они торговались о цене, понимая, в каком ужасном состоянии мы находимся. Мы обещали не скупиться и были, действительно, готовы заплатить сколько угодно, лишь бы остановить это бедствие. Но во всей этой суете (буквально как при пожаре) меня не покидало чувство вины перед соседями из квартиры напротив. Я видела, как они не жалея сил и времени, рванулись к нам на помощь, хоть у них же другой стояк и им ничего не грозило. Сосед под нами, с третьего этажа, этакий ленивый бомондный юноша, сын какого-то крупного учёного, хоть и был уже залит горяченькой водичкой не меньше нас, но особо не суетился, ждал, когда кто-нибудь решит проблему и остановит бедствие. Мне так было стыдно, что я хотела из-за пианино поругаться с соседями и благодарила Бога, что не успела этого сделать. И тут Господь послал очень простой выход из положения. Оказывается, вода еще не успела дойти до 1 этажа, а в квартире первого этажа по нашему стояку жила милая женщина Аня, которую постоянно чем-то заливало, и она знала все коммуникации в доме. Когда она узнала, что происходит, она спокойно повела нас в подвал, показала маленький краник, который мы тут же закрутили, и вода прекратила хлестать. Просто перекрыли горячую воду. Аварийная служба просчиталась. Они приехали чуть попозже. Мы уже никому ничего не собирались платить. Утром мы пригласили слесаря, который заменил кусок трубы. Это всё стоило не так уж дорого. Короче, отделались «легким испугом». Но когда вода была уже собрана, и тревога поулеглась, я сказала все-таки Марине, что меня очень беспокоила мысль о пианино. Конечно, сказала уже очень кротко, по-доброму. А она так сокрушенно спохватилась, стала просить прощения, говорит, это недоразумение. Просто нашли маленький ключик и решили попробовать, от чего он. Попробовали, подходит к пианино. А обратно открыть не сообразили. Они тут же отдали нам этот ключик, говорят, когда хотите, открывайте и закрывайте сами. И жили дальше мы с нашими армянами очень дружно по милости Божией. Слава Богу!

Внегда потреблятися грешником, узриши.
Как я уже выше говорила, квартира на Ц-1 была завидной квартирой. И вот мы с удивлением обнаружили, что имеем по отношению к себе злоумышленницу. Сначала по простоте мы ничего не поняли. Просто из ЖЭКа стала ходить какая-то молодая женщина. Она выспрашивала, где хозяин и придиралась ко всему, что видела у нас. Мы старались выполнять все её требования, но им не было ни конца, ни края. Мы и батареи перевесили и ещё что-то меняли, но она продолжала нас просто преследовать. Потом нам кто-то сказал, что она сама без жилья и облюбовала эту квартиру для себя, потому и ходит, без конца портит нам настроение. У нас все безвыходные ситуации решались просто: мы писали нашему духовному отцу - Батюшке архимандриту Науму. И здесь нам ничего другого не оставалось. Написали и всё, живём дальше.
И вот сидим мы как-то в квартире между службами. Что-то ещё даже поспорили немного между собой. И вдруг сильный сейсмический толчок! Тут ничего необычного не было. Ведь это Ташкент! Там часто бывало, что ночью проснешься, а тебя потряхивает, как будто в поезде едешь, и посуда в шкафу позвякивает. Как-то это было даже заурядно, обыденно, перевернешься на другой бок и спишь дальше, как будто так и надо.
Но в этот раз толчок был очень сильный. На какой-то момент весь дом просто ходуном заходил. И самое интересное, что одновременно с толчком зазвенел вдруг дверной звонок. Мы сами, конечно, очень испугались. Потому что, хоть я и говорю, что спали ночью во время землетрясения и ничего не предпринимали, но всё-таки, это не шутка – землетрясение. Это всегда очень страшно. Тем более тогда только что произошло страшнейшее по разрушительности землетрясение в Спитаке. Погибло много людей, тысячи. Конечно, сильный толчок не может не вызвать ужаса. Мы затряслись, побледнели, стали креститься, молиться. Потом чуть отдышались и я говорю, что кто-то ведь звонил в дверь. На что мне мать Серафима возражает, что это звонок просто от землетрясения зазвонил. Но я говорю, что навряд ли от землетрясения. Пошла посмотреть. Открываю дверь и что же вижу? Несмотря на пережитый только что ужас, меня буквально разобрало веселье, которое я всеми силами постаралась не показать наружно. Напротив нашей двери, прислонившись к противоположной стене стоит, сама цвета зеленой этой стены, милая дама из ЖЭКа. Я сразу представила картину, как она поднимается к нам на 4-й этаж со своими корыстными помыслами, как она подходит к двери нашей квартиры, как протягивает руку к звонку, нажимает на кнопку… и тут вдруг такой страшный толчок, что весь дом(!!!) приходит в движение. Конечно, испугаешься тут, пожалуй! С ума можно сойти! Но Господь знает, кому что нужно попустить. Я бросилась её успокаивать, говорю: «Да Вы не пугайтесь, это же просто землетрясение!» Но мне кажется, что она ещё больше всё себе замистифицировала. Она стояла такая перепуганная, вся тряслась и повторяла: «Правда? Это землетрясение?» Наверное, ей казалось, что землетрясение вызвано нами по заказу. Это был её последний приход к нам. Слава Богу!
https://vk.com/id350015801

Римма Раи

  • Гость
Годы моей жизни в Ташкенте – это годы исторического возрождения церковной жизни в нашей стране. Ещё ничего не знала я о существовании монастыря, в котором в дальнейшем Господь привёл меня принять пострижение, но уже произошли в стране следующие эпохальные события. Летом 1987 года была передана Церкви часть Киево-Печерской Лавры, осенью этого же года правительство вернуло верующим Оптину пустынь, а к концу года в Российской Федерации (пока только на бумаге, но и то, что это значило!) появился первый женский монастырь – на Толге. Это было только начало. Один за другим стали потихоньку открываться монастыри и храмы. Чудо Божие! И не будет преувеличением сказать, что в судьбе очень многих святынь (почти всех!) принимал участие старец – архимандрит Наум. Ведь в годы безбожия святые места в лучшем случае использовались, как музеи. Бывали варианты, когда церковные здания неузнаваемо перестраивались и использовались государством для целей совершенно неподобающих, к примеру, как склады, производственные предприятия или, как в случаях с Толгским и Даниловым монастырями, как колонии для несовершеннолетних. Но чаще всего святыни стояли просто разрушенные, заброшенные. И вот в большинство из них Батюшка по возможности или ездил сам, или посылал кого-то из своих чад, чтобы молиться на этом месте и просить у Господа помощи и благословения на возвращение этого объекта. Задолго до открытия Толгского монастыря я сама сподобилась в составе группы из 7 человек посетить руинированный, тогда уже заброшенный государством двор бывшей и будущей обители. Такое запустение предстало нашим глазам, трудно было поверить, что всё это подлежит восстановлению. Сейчас ловлю себя на мысли, что мы тогда ещё не имели понятия – фотофиксация – и сейчас, когда вы набираете в поисковике – Толгский монастырь, то получаете серию снимков цветущей обители: храмы, стены, аллеи, даже если это снимки ещё старинной Толги, то и там, конечно же, одно благолепие и чистота. И почти ничего не найдёте изображающего тот хаос, то безобразие, которое царило на святом месте до момента его передачи верующим. Конечно, фотографии всё-таки есть и можно что-то найти, но придётся долго искать, а когда найдёте, трудно будет поверить, что было, и что стало!
Одна сестра, Батюшкино чадо, в настоящее время являющаяся игуменией монастыря (в дальнейшем, надеюсь, она напишет свои воспоминания, не меньше моих), рассказывала, как ей пришлось выполнить одно послушание в Толгском монастыре при его открытии. Душа, содрогнись! Насколько может быть низким падение человека, что в одном из храмов закрытой обители, в алтарной его части было устроено отхожее место. Когда святыня была передана Церкви, надо было освободить от нечистот алтарь, и эту миссию попросили выполнить сестер, помогающих очищать территорию. И насколько это великое дело – освободить от мерзости запустения святое место! Они, конечно, выполнили это послушание, как Евангельские «рабы неключимые" (Лк. 17, 10) и были уверены, что сделали обычное дело, то, что должны были сделать. Как же иначе! Но, поверьте, какое это счастье – самому через небольшое смирение и самопонуждение послужить «рубежом двух эпох», когда твоими руками храм возвращается из поругания к жизни новой! Эти руки следует целовать с благоговейной почтительностью!
Мой вклад в дело возрождения монастырей гораздо скромнее. В августе 1987 года весь свой отпуск по благословению Батюшки провела на очистке территории тогда ещё закрытого Хотькова монастыря. Это было счастливое время, обстановка уже напоминала монастырскую жизнь: труд по послушанию, совместная трапеза и молитва. С детства я совсем не пила молока, но в Хотьково так аппетитно молоко разливалось по кружкам, что я не устояла и сама стала волнительно ожидать, дадут сегодня только одну кружечку или хватит молока и на вторую? Удивительные парадоксы ещё не монашеской, но уже предмонашеской жизни! Все продукты приносились от Батюшки. Утром мы заходили к старцу за благословением, он всех нас благословлял и нагружал сумками. Там были и хлеб, и молоко, и арбузы, и много-много всякой снеди. И мы отправлялись на электричке в Хотьково. Руководила работами молодая талантливая девушка Ирина, в дальнейшем принявшая монашество и ставшая игуменией другого новооткрытого монастыря. Она первая изо всех стала писать о старце, за что ей – низкий поклон!
Батюшка объяснял, что место, где мы трудимся, является усыпальницей родителей Преподобного Сергия – Кирилла и Марии. (Они тогда ещё не были канонизированы, канонизация состоялась гораздо позже, 3 апреля 1992 года, в 600-летие со дня преставления преподобного Сергия). Когда мы хотим быть на хорошем счету у какого-нибудь высокопоставленного лица, и нам вдруг выпадает возможность оказать какую-нибудь услугу его родителям, то, конечно же, мы этой возможностью воспользуемся, потому что сын обязательно будет благодарен за своих родителей и уже нас не оставит своей милостью и заступничеством.
Слова батюшкины многократно подтвердились. В том же году сестренка моя окончила школу и приехала поступать в Лавру в регентский класс. Я, горя духом прозелитизма, повлекла её, 17-летнюю девчонку (модную-премодную!), за собой к Батюшке. Не успел старец с ней и поговорить как следует, как я стала приставать и просить для неё чёточки. Тем более всё-таки Батюшка сказал ей, что нужно читать Пятисотницу. Тут я просто подпрыгнула и стала канючить: «Батюшка, а благословите ей чёточки!» И Батюшка, как любящий отец, мне, как малому младенцу стал втолковывать, что неудобно будет такой молодой современной девушке ходить с чётками. Как она будет ходить, все на неё смотреть будут! Тут Батюшка стал давать советы, как можно использовать элементы современной модной одежды для чтения молитвы Иисусовой. Это могут быть бусы, которые можно потихоньку незаметно перебирать, зимой это может быть муфта на шнурках, в муфте держать руки и считать по пальцам, а ещё можно заказать себе пальто с пелериной (старец даже показал, какого покроя должно быть пальто). Я всё это слушала с чрезвычайным удивлением. Было очевидно, что сестре моей не монашество готовится, а, скорее всего, даже совсем наоборот, скорое замужество. Ей тоже было дано благословение поработать несколько дней в Хотьково. Надо сказать, что сестричка моя очень горячо и активно влилась в работы по очистке территории. За эти совсем небольшие труды Господь даровал ей в дальнейшем и хорошую работу, и хорошее образование, и, самое главное, хорошую семью.
Как сказал о Батюшке после его кончины один священник: он не просто не давал нам утонуть в житейском море, «а он из воды вытащил, еще и обогрел». У него была к нам поистине даже не просто отцовская, а материнская нежность и внимательность. Вспоминается множество случаев, когда старец исправлял мои погрешности с добрым юмором и с такой убедительностью, которая запоминалась на всю последующую жизнь.
В один из ташкентских отпусков, который в тот раз был у нас, как у большинства ташкентского населения, в июле, укладывая свои вещи, я положила в чемодан плащ. На это мать Серафима выразила неудовольствие, рассуждая, зачем нужен в июле плащ, только место занимает! У меня, получается, на этот счёт было более трезвое суждение. Я напомнила, что июль июлем, но едем-то мы в Россию! Мать Серафима почему-то заупрямствовала и стала настаивать на своей версии, что как бы там ни было, а в июле никто и нигде плащи не носит. Ну, пришлось мне смириться. Поехали в легких беленьких платьицах с коротким рукавом. Были с собой какие-то накидочки легенькие, чтобы в храм ходить поскромнее, но тепла они не давали. И вот приезжаем мы в Лавру, а погода-то вдруг устанавливается такая – дождь беспрерывный, температура воздуха стабильно +7º. Я, конечно, ропщу ужасно, мёрзнем обе! Народ жалостливый нажертвовал нам с миру по нитке, кто что, но всё такое, кому чего не жалко! И по размеру и по качеству странное и не особо подходящее. Ходим по Сергиеву Посаду, такое юродивое зрелище! И вот пришли мы в очередной раз к Батюшке. У старца в келии, где он вёл приём, всегда было много всяких приношений разного свойства и назначения. Это могли быть и продукты, и книги, и самые разнообразные вещи. Практичная мать Серафима сразу же приметила лежащую в упаковке очень красивую пушистую нежного голубого цвета мохеровую кофту. Не кофта – просто мечта! Сейчас бы я взяла и напрямую сказала Батюшке, что замерзаю и что очень буду рада, если он мне подарит эту кофту. Что мешало тогда так сделать? Какое-то природное лукавство! Мы подговорились, как бы выманить у Батюшки эту кофту. Мать Серафима стала говорить, что она очень виновата передо мной, не дала мне взять с собой плащ, и вот, теперь Танечка мёрзнет, а на улице такая стужа, даже и на лето непохоже. Якобы в грехе кается, а сами на эту кофточку облизываемся. Ну, неужели Батюшка не разгадает такую нашу примитивную хитрость и вдруг пойдёт на поводу у такого нашего недостойного поведения? Он весело отвечает на наше нытьё: «А! Хорошо, мы сейчас её оденем, что-нибудь подберём!» Кроме этой великолепной кофты, у него ещё целый ворох всякой одежды. Порывшись в нём, Батюшка достаёт совершенно непрезентабельного вида детское (лет на 7-8) пальтишко в клеточку. Предлагает померить. Кое-как я в него втиснулась! Как пугало на огороде, даже руки не могу опустить, так оно мне узко в рукавах, а длинной – только чуть до пояса доходит. Батюшка такой довольный смотрит, говорит: «Ну, вот, замечательно! Немножко там выпустите в швах, хороший пиджачок будет!» Мне при это стало очень стыдно, потому что было совершенно очевидно, что как мы поступили, то и себе в ответ то же получили! Батюшка прекрасно всё понял и нас легонечко проучил. Мы, действительно, придя на квартиру, где обитали в то время, расшили это пальтишко и сделали из него пиджачок, который я и носила до потепления, а потом ещё и в Ташкенте иногда. Он мне был очень дорог во всё последующее моё мирское время.
В этот же раз мне надумалось встретить в Москве с поезда свою тетку, которую не видела много лет. Вроде бы дело нейтральное, ничего плохого собой не представляющее, но с другой стороны – и совсем монашествующим не соответствующее. Как Батюшка говорил, что существует градация: обязательно, желательно, допустимо, нежелательно и совершенно недопустимо. Так вот, встретить тётку, - это, скорей всего, можно отнести к допустимому, но уж никак не к желательному и уж, тем более, не к обязательному. Но всё же я подошла к Батюшке с просьбой благословить нас с матерью Серафимой на поездку в Москву. Батюшка неохотно, но всё же благословил. А у меня уже развернулся в голове план, что мы поедем пораньше, задолго до поезда, погуляем по Москве, зайдём в кафе, попьём кофе с пирожными. Об этом Батюшке сначала не говорила, думала, ведь всё равно у нас будет время свободное, чего уж тут? Но Батюшка максималист, он сам никогда не прожигал время и нас учил быть постоянно собранными, каждую минуту жизни направлять на созидание своей души. И вот, смотрю, он вроде бы и не запретил нам ехать, но старается задержать, не отпускает на электричку. А мы же уже мыслями гуляем, стали дергаться, торопиться, намекать, что надо бы нам уже ехать. А приходили же мы к Батюшке сразу после братского молебна, разумеется, натощак. Но мы-то представляли себе, что полакомимся в Москве, можно сказать, специально место себе для этого в желудке оставляли. И вот, изрядно надоев Батюшке своей поспешностью, мы всё-таки уже почти выходим от него, но он вдруг говорит: «Да как же вы поедете, голодные?» Мы руками замахали, что не хотим есть! Но не тут-то было! «Нет-нет, - говорит Батюшка, - надо сначала перекусить немного, да вот, хоть молочка попейте!» И достаёт из-под стола трехлитровую банку свежего молока. Говорит, чтобы мы выпили её всю. О, ужас! Я же не пью молоко! Но по милости Божией не посмела ни разу сказать Батюшке, что не буду что-то делать. И вот, «стеная и сетуя», я начинаю пить, мать Серафима усердно помогает. Её моя лихорадка полностью захватила, и она, зная моё отношение к молоку, старается, бедненькая, изо всех сил выручить меня. Мы пьём с ней по очереди, но она старается пить побольше. Народ веселится, глядя на нас. Для всех такая забава, просто аттракцион! Вот, наконец, выпили! Уф! Слава Богу! Рады радёшеньки, ничего себе, такое «испытание» вынесли! Говорим: «Всё, Батюшка, выпили!» Конечно, мне самой бы сейчас, глядя на своих воспитуемых, такое неистовство показалось бы подозрительным! А Батюшка при таком огромном стечении народа, успевал разглядеть нас каждого. Он, увидев, на какой подвиг мы были готовы ради своей прогулки, начинает вдруг спрашивать у всех (как он часто делал), знаем ли мы, что значит слово «Repete»? И никто ничего не знает! Батюшка к матери Серафиме обращается: «Как же, Александра! Ты же в институте латынь изучала! Ну вот, представь, радист передаёт сообщение, а другой ему отвечает - «Repete!» Это обозначает «Повторить!»» И при этих словах Батюшка достаёт вторую точно такую же банку молока. Ну, это просто ужас! Все так и ахнули! Все ведь всё понимали, что Батюшка не хочет, чтобы мы ехали. Но и Батюшка видел, что нас просто так не остановить, поэтому он нас и стреножил, чтобы сильно не прыгали. Он говорит: «Ну, эту банку вы уже не осилите, возьмите её с собой!» И вот у нас получились «вериги» внутри, «вериги» снаружи, сильно не разбежишься. Я, не поспевая мозгами за остальным своим организмом, ещё пискнула: «Батюшка, а можно нам там сходить куда-нибудь пирожное поесть?» Батюшка так посмотрел на меня, куда это я ещё собираюсь впихивать пирожное? Но сказал так спокойно: «Ну, там посмотрите! Может, купите себе какую-нибудь булочку!» Ясное дело, что нам в дороге было ни до какой булочки, да ещё банка в руках! Молоко скисло в пути, мы его прокатали туда-сюда, привезли потом в Посад простоквашу. Сейчас и смешно и стыдно это вспоминать, как иной раз трудно остановиться, когда страсть влечёт! Помоги нам всем, Господи!
https://vk.com/id350015801

  • Гость
21 ноября 40-й День Батюшке
https://vk.com/id350015801?w=wall350015801_454%2Fall



Соборная панихида по новопреставленному архимандриту Науму (Байбородину) в 40-й день кончины приснопоминаемого старца на его могиле в Троице-Сергиевой Лавре | STSL.Ru
Фото: А. Ригин, пресс-служба Троице-Сергиевой Лавры.
21 ноября 2017 года
https://vk.com/stslavra?w=wall-44031815_16415


Римма Раи

  • Гость
Анатолия Баршай
53 минуты назад

Следует продолжить.
Конкретно благословение на монашество я получила от Батюшки довольно быстро, вернее, не на монашество, а на приготовление к монашеству. Батюшка сказал, как я должна молиться, как себя вести и, самое на тот момент для меня впечатляющее было то, что он благословил сшить облачение. Облачение Батюшка велел сложить в мешочек, а затем – в наволочку, и спать на нём как на подушечке, ждать Воли Божией. При этом привёл мне в пример одну известную монахиню, что она тоже так делала ещё задолго до пострига.
Облачение мы сшили. Я не могла глаз от него отвести, так это было для меня желанно! Но я ещё не видела в своей жизни ни одного пострига. И вот настал момент, когда отец Борис (Хромцов) постригал монахиню Надежду.
Монахиня Надежда (Надежда Ивановна Терёшина) в крещении была названа Анастасией. Но что-то ей не понравилось имя (тогда оно не было таким популярным), а возможность попортить документы была. И она, будучи совсем молодой, неопытной и нецерковной, взяла и переписала своё имя, назвалась Надеждой. Потом стала ходить в храм, осознала свою ошибку, очень переживала, просила у Бога прощения.
С Надеждой Ивановной (тогда ещё – Анастасией Ивановной) я познакомилась сразу же, как приехала в Ташкент. Ко мне подошла миловидная скромная женщина, угостила чем-то вкусненьким и попросила переписать ей молитвы (кажется, 90-й псалом и Символ Веры). Тогда ведь не было в продаже молитвословов, молитвы себе добывали, кто как мог.
Я её просьбу выполнила, молитвы переписала, но не помнила, кому их нужно отдать. Тогда все ещё были для меня в Ташкенте новыми друзьями, и я, случалось, путалась. И так получилось, что сначала познакомившись, мы потерялись. Но, спустя время, я шла в храм и по дороге опять встретилась и разговорилась с этой женщиной, предложила ей стать на клирос. У неё обнаружились голос и слух. Стала петь. Выяснилось, что она уже пенсионерка, но продолжает работать в поликлинике в регистратуре. Служба у нас тогда была не каждый день, были выходные. И вот Анастасия Ивановна стала стараться так подстроить свой график, чтобы чаще бывать в храме. Но, конечно, для клироса было бы лучше, чтобы певчая была постоянно, тем более, служба у нас в дальнейшем стала ежедневная – утром и вечером, вообще стало неудобно. И я стала говорить Анастасии Ивановне, что пора бросать мирскую работу. Всех денег не заработаешь. Господь прокормит. Хочу обратить внимание, что я ведь предлагала ей не зарплату, а просто – работать в храме ради Христа! И она, не раздумывая, согласилась! Рассчиталась сразу же. Она ходила в храм практически каждый день, и утром, и вечером. Потом у нас прибавилась ещё просфорня. Анастасия Ивановна помогала и на просфорне. Делалось это всё совершенно по-монашески, то есть безоговорочно по послушанию. Куда посылали, туда и шли. Мне давно хотелось рассказать об этом тихом незаметном подвижничестве. Ведь такое возможно только в Христовом сообществе, где люди видят перед собой Цель, а Цель эта – Сам Христос! И люди, движимые любовью к Этой Цели, забывают самих себя, свои нужды и желания. Да у них просто и желания никакого другого нет, как только приблизиться ко Христу, быть Ему угодным.
Я предложила Анастасии Ивановне съездить в Лавру к преподобному Сергию и там посетить старца. Она с трепетом согласилась. Когда ехали, она очень боялась, что по грехам не сможет попасть к Батюшке. А я говорила, что важно иметь осознание грехов и тогда она попадёт к Батюшке ещё впереди меня. Так и получилось. Батюшка стал с Анастасией Ивановной разговаривать раньше, чем со мной. И тут же благословил ей постриг монашеский, а когда зашла речь о имени, то тут как раз и выяснилось, что у неё было такое искушение со «самозванством». Батюшка сказал, что теперь надо её с этим именем постричь, таким образом оно и узаконится.
И вот я увидела чин пострижения в мантию! Это происходило на дому у постриженицы. Это событие стало для меня невероятной силы потрясением. Я буквально Небо отверстым увидала! Мне было и страшно, и радостно одновременно. Это невозможно выразить словами.
Затем примерно через год был следующий постриг, в мантию без перемены имени была пострижена Евгения Фёдоровна Лустина. Монахиня Евгения была вдовой офицера, учительницей французского языка. Эти люди (ныне уже усопшие) даже тогда меня удивляли своей готовностью на служение Богу. Это было поистине по апостольски, они, как поётся на Пасху: «Жены с миры богомудрыя в след Тебе течаху…» Они буквально мчались за Христом!
В этот период моей жизни, как и во все остальные, происходило много полезных и поучительных историй, несколько из которых сейчас здесь приведу.
Во-первых, исходя из жизненного опыта, могу свидетельствовать, что если на какое-то дело есть Воля Божия, то оно получается легко и непринужденно. Как эти две мои монашечки, которые и сами не заметили, как влились в наш круг, стали ездить в Лавру и жить полноценной церковной жизнью.
А некоторым, очевидно, не было Воли Божией на такую жизнь. И вот пример. Ходила к нам в храм одна девушка лет 30-ти. Тоже пыталась петь на клиросе. Я, как человек повышенной коммуникабельности, моментально с ней сдружилась и, страдая духом прозелитизма, конечно же, стала и ей рассказывать о монашестве, думала, что моё горение передастся и ей. Но мне Господь не дал довезти её даже до Лавры. Когда мы собрались ехать вместе с ней в отпуск, выяснилось вдруг, что она потеряла паспорт и никак не может вспомнить, где это могло произойти. Она обыскивала все возможные и невозможные места, но паспорт как сквозь землю провалился. Время отпуска приблизилось, наступило и прошло, а паспорт так и не был найден. Я, конечно, съездила в Россию без неё. Она же, утратив надежду найти свой документ, заявила об утрате в паспортный стол и получила новый паспорт. Спустя время я проводила у себя в квартире генеральную уборку, при этом я стала перебирать множество имеющихся у нас книг. Некоторые, ещё дореволюционного издания, стояли на полках, затянутые в специальную защитную пленку. Я, перебирая их, вытаскивала из пленки и рассматривала старые страницы. Было очень интересно. И вот у меня в руках оказывается старинная книга с гравюрами – Житие преподобного Сергия Радонежского. Я вытаскиваю её из плёнки и чувствую, что в книгу вложено что-то довольно плотное. Открываю на заложенном месте и с удивлением вижу «серпастый, молоткастый». Я искренне ничего не понимаю! Открываю с любопытством, чей же это паспорт спрятан у нас в книгах? А это, оказывается, паспорт девушки, которая собиралась, но не смогла съездить со мной в Россию. Я опять же ничего не понимаю, ну как он мог здесь оказаться?!!!! И тут я вспоминаю, как она, когда искала свой документ, говорила, что последний раз видела его на почте. А перед этим мы давали ей почитать нашу ценную книгу о преподобном Сергии. И вот она, идя с почты, несла в сумке книгу (так же упакованную в пленку!) для того, чтобы возвратить её нам, опустила в сумку паспорт, и он попал не прямо в сумку, а скользнул между страницами книги и там и остался. Книгу она, получается, вернула нам вместе с паспортом. А мы тут же поставили её на своё место, на полку. И не будь этой генеральной уборки да моего бурного неуёмного желания во все книги засовывать свой нос, то пролежал бы этот паспорт, может, ещё долгие годы. Ведь жития стали выпускать более дешевого формата и с более легким для восприятия шрифтом. Необходимость в этой книге, как в простом источнике информации, уже фактически отпала.
Паспорт мы, конечно, вернули хозяйке. Она была недовольна, но я не могла никак согласиться, что в этой истории кто-то виноват, здесь всё было как-то чересчур даже символично: сам Преподобный Сергий изъял на какой-то срок паспорт из оборота. Значит, такова была Воля Божия! Я и до сих пор ничего другого по этому поводу не могу сказать.
Во-вторых, хочу рассказать историю совсем небольшую, но очень поучительную, которая показывает, как надо страшиться греха осуждения, потому что всенепременнейше, если осудишь кого-то, обязательно сам совершишь точно то же, за что осудил своего ближнего.
Были мы довольно большой компанией ташкентских один раз в Лавре. Перед обратным выездом собрались попить чайку в квартире, где размещались. Я и тогда уже была заводила и предводитель, попросила мать Надежду заварить на скорую руку чай. Сели за стол, разлили чай по чашкам, стали пить. Вкус отвратительный, невообразимый! Я спрашиваю, что это всё значит? Мать Надежда, смущаясь, говорит, что она, наверное, перепутала и вместо того, чтобы в чайник добавить ложечку сахарного песка, добавила ложечку соли. Я, грешница, стала возмущаться и говорить, что вот ведь беда, человеку даже такую малость не доверишь! Чего уж тут путать? И с таким духом превозношения полетела я в обратный путь. Дома же по приезде решили сделать самое быстрое блюдо – рис в казаночке. Я умею и люблю готовить, для меня это совсем несложное дело. Поставила казанок на плиту, всё заложила, что положено, уже можно бы и пробовать еду! Я беру ложечкой несколько рисинок, пробую – и у меня буквально глаза на лоб! Самое главное, что я даже понять не могу, что же произошло? Проведя в голове срочный дифференцированный анализ своих действий, пытаюсь сообразить, что не так? Спрашиваю у матери Серафимы: «А у нас в этой баночке разве не соль?» Она говорит: «Нет, лимонная кислота!» Всё ясно! Я в тот же буквально день совершила точно такой же ляп, за который осудила человека! Точь в точь, один в один! Хорошо, что всё-таки это урок на мелких событиях! А не дай Бог осуждать кого-то за крупное, ведь будет то же самое, только уже совсем в других масштабах!
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

  • Гость
18 дек в 0:00

Батюшка любил бывать в Азии и хорошо знал эту часть света. Он вообще обладал обширнейшими знаниями, притом все свои знания и умения он направлял на приготовление душ человеческих к вечной жизни со Христом. Как-то раз он беседовал при мне с одной женщиной. Эта женщина вела себя так, что сразу было ясно: она не особо понимает, зачем и пришла-то к старцу. Она жаловалась на мужа своей сестры, который был мусульманином и чем-то досаждал ей, как родственник. Настолько нелепо звучал этот рассказ. Ведь Батюшка ото всех требовал конструктивных действий, направленных на созидание своей души для Царства Небесного. А тут рассказ о чем-то постороннем. Так не должно быть в деле спасения. Батюшка, в конце концов, прервал рассказчицу: «Что ты всё о ком-то говоришь? Ты говори о себе. У тебя тоже муж мусульманин?» Женщина тут же переключилась с сестриного мужа на своего: «Да он у меня не мусульманин, но такой-сякой, ведёт себя, как мусульманин». Батюшка опять её остановил и спросил, были ли у неё аборты, но что она совершенно спокойно ответила утвердительно. Тогда Батюшка подвёл итог: «Зачем тогда говоришь о ком-то? Ты ведь хуже мусульманки, они как раз аборты не делают. Надо о своих грехах думать, а не чужие рассказывать!»
Батюшка всё время указывал на нехватку у людей решимости ко спасению. Он приводил пример евангельского слепца, который шёл за Христом и кричал изо всей силы: «Иисусе, Сыне Давидов, помилуй мя!» Слепца и ругали, и стыдили, и останавливали, но он продолжал кричать даже ещё громче. Господь остановился, велел привести его к Себе. Слепого позвали. Он спешно предстал пред Господом. Господь спросил его: «Чего ты хочешь от Меня?» Слепец отвечал: «Господи! Хочу, чтоб Ты даровал мне зрение». Господь сказал: «Прозри: вера твоя спасе тя». Слепец прозрел немедленно и пошел вслед Иисуса, славя Бога (Лк. 18:35–43; Мк. 10:46–52). И здесь Батюшка обращал внимание на решимость, на неотступность просьбы, смиренного, но настойчивого требования к Тому, в Кого он поверил всей душой. И вот Батюшка говорил, что в мире одновременно живёт сколько-то миллионов слепцов, и если бы они все возымели такую же веру, как евангельский слепец и так же неотступно попросили у Господа, то Господь так же просто и быстро исцелил их сразу всех. Потому что для Бога возможно всё. И для верующего человека тоже нет ничего невозможного.
По благословению Батюшки мы ездили в Самарканд – город необычный, величественный, с богатейшей историей, с яркими памятниками восточной культуры, а, самое главное, имеющий много православных святынь. Известно о чудесном явлении в хрущевские годы святого великомученика Георгия Победоносца самаркандскому священнику в храме в честь этого святого, а также руководству города. Это был конец 50-х годов прошлого столетия. Храм в честь святого великомученика Георгия Победоносца официально ещё не был закрыт, но уже было запрещено совершать службы. Старенький священник ещё находился при храме и тайно служил по ночам в присутствии 2-3 прихожан. Но судьба храма уже была предрешена атеистическим руководством. Оставались какие-то нерешенные административные мелочи для того, чтобы полностью отнять храм у верующих. И вот в мае, накануне престольного праздника храма на церковном дворе не было никого, кроме двух старушек – монашек. К храму прискакали на красивых величественных лошадях два молодых очень красивых офицера благородного начальственного вида. Один из них, старший по чину, соскочив с коня, стремительно вбежал в храм и приказал находящемуся там старенькому священнику немедленно готовиться к праздничной всенощной. Затем он таким же образом прискакал к местному руководителю и потребовал (не просто потребовал, а буквально – приказал) срочно издать документ об открытии храма в честь великомученика Георгия и безотлагательном начале богослужений в этом храме. В довершение своей речи сказал, что если не будет выполнен его приказ, они будут наказаны «без помилования». Этот человек, правитель города, был очень перепуган, тут же отдал сначала устное, а затем и письменное распоряжение о возвращении храма верующим. Храм был открыт в тот же день и действует до сегодняшнего дня. Об этом написано в книге протоиерея Валентина Бирюкова «На земле мы только учимся жить». Надо отметить, что случаи чудесных явлений и исцелений на земле Узбекистана и других азиатских республик имели место довольно часто. Эти народы расположены к исканию Бога и Его почитанию. У Батюшки много об этом написано.
Известный русский иконописец и реставратор XX века, тайная монахиня Иулиания (Мария Николаевна Соколова) писала для самаркандских храмов фрески. Возможности самой лично работать в Самарканде у неё не было. Поэтому приходилось делать так: иконы писались на специально вымеренных в соответствии с размерами стенных проемов холстах, а потом изображения скручивались рулонами и таким образом отправлялись в Узбекистан. Там они наклеивались специальным клеем на стену.
Батюшка много рассказывал нам о разных исторических событиях. Особенно любимой его темой была Куликовская битва. Он всегда рассказывал о ней, как будто сам был очевидцем. Я сама так прониклась этим духом, что в дальнейшем, когда училась в университете, тоже говорила о Куликовской битве с такой убежденностью, как будто бывала там лично. У всех батюшкиных чад в синодиках были записаны о упокоении Димитрий (Донской, великий князь), схимонахи Александр и Андрей (Пересвет и Ослябя) (до их канонизации!) и 198 000 воинов на поле Куликовом убиенных за веру и отечество.
Применительно к Азии и непосредственно к Самарканду Батюшка много рассказывал о Тамерлане. Ведь Тамерлан возвеличил Самарканд как никто другой, он ревностно заботился о процветании этого города, который хотел видеть столицей мира. Батюшка говорил, что Тамерлан имел некие нравственные устои и сам того не осознавая, сыграл огромную роль для России, сломав хребет Золотой Орде. Он собирал вокруг себя образованных людей и имел советником пленного грека – христианина, к которому обратился с вопросом, что бы ему такое сделать, чтобы укрепить и обезопасить свой любимый город на века. И этот грек посоветовал положить на четырех сторонах города мощи святых угодников Божиих. И, по преданию, этот совет был выполнен Тамерланом. Но что это были за мощи? Об одних мощах, пророка Божия Даниила, известно всем. Батюшка благословил нас посетить часовню с мощами пророка и поискать, попытаться разузнать, какие мощи ещё были привезены Тамерланом в Самарканд, и остались ли их какие-то следы? Конечно, не тех сил и ума мы были тогда, чтобы по-настоящему провести историческое исследование. Но к пророку Даниилу, конечно, съездили. День, в который мы были в Самарканде, выдался необыкновенно холодным для тех мест. Конечно, в России градусов 5 мороза – это совсем ничего, никто и внимания не обратит. А в стране, где всегда тепло и никто даже никаких приспособлений не имеет на случай холода, температура – 5 º - целая трагедия. Ташкентский поезд пришел в Самарканд ранним утром, и мы не знали, что нам делать, чтобы хоть чуть-чуть согреться. Мы замерзли уже в поезде. Ведь никто нигде даже не думал топить. Мы зашли в замерзший вокзал, нашли там чайхану, и выпросили у замерзшего чайханщика чайник чая, чтобы хоть как-то согреться. Стены в вокзале были стеклянные, помещение не отапливалось, и было очень-очень неуютно. Потом мы весело вспоминали эту пикантную подробность поездки, что нигде нам не приходилось так люто мерзнуть, как в то утро в одном из самых жарких городов планеты. Но потом, когда время уже достигло часов 7-8 утра, мы отправились сначала в самаркандские храмы. День был будничный, службы в храмах не было, но мы посетили два храма, нас там радушно приняли и рассказали много интересного. Потом, конечно же, были на площади Регистан, там осмотрели все интересности. Днём погода стала значительно теплее, мы уже перестали так мерзнуть, Самарканд стал похож сам на себя. Но главная наша цель поездки – это, конечно же, был пророк Даниил, Данияр, как говорят узбеки. Нам сказали, что Данияра знает каждый самаркандец, любой покажет, как туда добраться. Тут тоже мы столкнулись с одной странной для нашего европейского понимания вещью. Ведь любой самаркандец для меня – это значит, действительно, любой человек, живущий в Самарканде. Но не тут-то было! Наша группа хоть и имела в своём составе и мужчин, и женщин, но всё-таки предводительство было явно на стороне женщин, и маршрут прокладывали, конечно же, женщины. Зная восточный обычай, который не позволяет женщине обращаться к незнакомому мужчине, мы старались расспросить дорогу к Данияру у проходящих узбечек. И быстро убедились, что не то что – любая, а вообще, практически никто из них не знал дороги к Данияру. Тогда, махнув рукой на условности, мы обратились к первому попавшемуся мужчине в тюбетейке и, действительно, получили толковое и обстоятельное объяснение, как нам нужно добираться до места, которое узбеки называют Мавзолей Ходжа Дониёр.
Это место чтимо и у мусульман, и у христиан. Мы добрались до мавзолея. Сейчас это очень благолепное место. Здесь побывал и Святейший Патриарх Алексий II и Святейший Патриарх Кирилл. Тогда же, во время нашего паломничества, там всё было гораздо проще, потому что официально город не занимался благоустройством этого места. Мы увидели типичное мусульманское здание с пятью куполами. Дверь была заперта, и мы засомневались, попадём ли мы вообще внутрь. Увидели на окошке с наружной стороны огарочки от зажженных свечей и поняли, что такие же, как мы, паломники хотели попасть и не попали внутрь здания и молились на улице. Мы уже готовы были к тому, что и нам придётся ограничиться такой молитвой, но увидели, что снизу от источника бежит узбек. Он радушно принял нас, впустил в здание. Мы увидели длинную гробницу, невероятных размеров – 18 м. Спросили, отчего же она такая длинная? Смотритель глубокомысленно ответил: «Большой человек был!». Что тут возразишь? Действительно ведь, большой человек – пророк Божий! Мы попели возле гробницы тропарь, величание. Было очень радостно!
Мы заходили в пещеру рядом с мавзолеем, спускались к источнику, набрали с собой воды, потом отвезли её Батюшке. Батюшка принял воду с благоговением и благодарностью.
Продолжение следует

  • Гость
18 дек в 2:08

Батюшка много раз приезжал сам в Азию и посещал все места, связанные с памятными и святыми событиями. Господь сподобил меня один раз побывать вместе с Батюшкой в горах. Нас было очень много вместе с Батюшкой. Ночевали мы на туристической базе. Там всем объяснили, что Батюшка – профессор, а мы все его студенты. Конечно, было забавно представить себе, как на нас смотрели люди со стороны. Студенты были такие однообразные, благочестивого вида, в платках, в юбках, в кофтах с рукавом. Мы ходили по горам, читали там все вместе монашеское правило. Потом Батюшка сказал, что мы можем рассредоточиться, найти место пологое и закрытое от обозрения. Там можно немного отдохнуть и позагорать. При этом Батюшка добавил – до пояса. Повторил это несколько раз: найти некрутое, пологое закрытое место и до пояса позагорать. Когда мы нашли уютное удобное место в горах, одна из девушек вдруг неожиданно сняла с себя верхнюю одежду, оказалась под одеждой в купальнике и спокойно расположилась загорать на травке. Ей на это заметили, что загорать-то нужно только до пояса. Но эта девушка стала спорить и говорить, что не видит смысла в таком ограничении. Её убеждали, что смысл и не надо искать, ведь это благословение старца. Но она упрямо стояла на своём. Так и отступились от неё. Потом в условленное время все снова собрались вместе и отправились к месту расположения. На следующий день мне с этой девушкой предстояло лететь вместе самолетом. Когда мы летели в самолёте, она что-то всё ёрзала и говорила, что у неё как-то странно болят ноги. Когда мы прилетели, она уже просто идти не могла. Еле добрались мы до квартиры, где можно было хоть осмотреться. И что же мы увидели? Как она лежала к солнцу спиной, вся часть ниже пояса, то есть задняя часть ног была покрыта волдырями размером с кулак. Дотронуться до всего этого ужаса было невозможно. Пришлось ей лежать у нас на квартире довольно долго, пока не зажили раны, так же как она лежала там, в горах, на животе. Мы её лечили всеми силами. Пришлось сообщить ей на работу, что она очень больна и не может подняться.
Но тут же опять момент осуждения. Разумеется, я со своей страстностью вся кипела от возмущения и обличения, что вот мол, наказал же Господь за вредность и непослушание! И что произошло со мной дальше?
Мы имели благословение от Батюшки на то, чтобы в свободное время собираться всем вместе, и выезжать куда-нибудь на природу. И вот решили мы как-то в выходные дни с группой друзей съездить в поход на Чарвакское водохранилище. И решила я взять благословение у своего настоятеля, простого батюшки, не монаха, женатого, с крохотной бородочкой. Вообще-то у меня же было благословение от старца на такие мероприятия. Но чисто формально, по привычке, всё же хотелось мне заручиться и благословением своего местного начальства. Отказа я никак не ожидала, потому что совершенно ничего особенного в этой поездке не предвиделось, всё абсолютно статично и прилично, просто отдых на природе вместе с хорошими людьми.
К моему великому удивлению, настоятель вдруг резко возразил: «Нет-нет, не надо ездить на Чарвак. Ты там, Таня, можешь утонуть». Я рассмеялась и возразила, что плавать не умею и никогда в воду не захожу даже по-настоящему, так чуть-чуть, где маленькие дети купаются, там и я. Но священник дальше стал развивать свою мысль, он сказал: «Тогда ты с горы свалишься». Я опять стала спорить, что в горах хожу только там, где шоссе проложено, никогда не рискую. Но он не унимался: «Тогда тебя змея укусит». Я уже рассердилась и сказала, что он просто не знает, что бы ещё придумать, а я всё равно решила и поеду! Спрашивается, зачем было тогда благословения спрашивать, если не хочешь и не готова слушаться? Сейчас-то я, конечно, это понимаю, а тогда какое-то ослепление напало и дерзость! Ну что ж, поехали мы. День был непривычно пасмурный для той местности. А мы ведь хотели позагорать! Разделись, расстелили подстилку, разложили еду. Мы сидели на склоне горы, а внизу под нами узбеки в озере мыли автобус. Я очень боялась, чтобы они не вздумали к нам подойти. Неподалеку от нас ходила в свободном выпасе корова. Мы её заинтересовали, и она приблизилась. Конечно, из нас никто никогда корову близко не видел и не представлял коровьих повадок. Я, как лидер группы, ни до чего более умного не додумалась, как задобрить гуляющую соседку и стала предлагать ей помидоры и хлеб. Корова отнеслась к подачкам одобрительно и сначала ела приношения из рук, потом она решила упростить процесс и обойтись без посредников. Она забралась своими ногами на нашу подстилку и давай вытряхивать всё из наших сумок и всё пробовать «на зубок». Мы в отчаянии следили за происходящим и не смели принимать никаких мер. Мне тогда корова казалась таким же опасным и страшным животным, как, например, тигр. В сумках у нас были и документы, и деньги, и к своей одежде мы не могли подойти от ужаса. Наше бедственное положение заметили мывшие автобус узбеки. Они побежали к нам на помощь. И, какими они мне казались сначала страшными, такими же сейчас они показались милыми. Они быстро отогнали корову и посмеялись, что мы так боимся совершенно безобидное животное. Но нам было не до смеха. Мы быстро схватили свои вещи в охапку, оделись и помчались по горной дороге к автостанции. Странно, загорали мы все одинаково, одно и то же время, в одном и том же месте, но дальнейшее произошло только со мной. Пока мы ехали в автобусе, ещё всё было нормально. Но когда спустились в метро, я стала ощущать какое-то странное дыхание холода на своих руках и плечах. В метро обычно всегда работали мощные кондиционеры, но никогда ничего подобного я не ощущала. А тут я почувствовала, что очень сильно и резко вдруг заболела. Я глянула на свои руки – они были цвета тех самых помидоров или ещё краснее. Как в это ни невозможно было поверить (тем более день-то был пасмурный!), я, оказывается, получила сильнейший и обширнейший ожог. Лечилась долго и мучительно. Самое главное, что та сестра хоть на животе лежала, а я даже лечь не могла, ведь у меня было всё обожжено. Сидела, как Иов на гноище, вся намазанная лекарством, ни к чему не могла прислониться, только чуть-чуть лбом опиралась. За нравственными выводами ходить далеко, конечно, было не нужно. Всё и так ясно и очевидно. Во-первых, за осуждение у человека происходит обязательно та же ситуация, только в ещё более отягченном виде. А во-вторых, почему мне не дано было благословение, не могу понять? Да и стоит ли? Ясно одно: я просила благословение, а сама была не готова его исполнить, вот и наказана по полной. Моя подружка и напарница тоже была в той поездке вместе со мной, но с ней ничего похожего не произошло, как и с остальными участниками поездки. Пришлось ей меня подменять на всё время моей болезни. Урок получили мы все что надо!
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ.

 

Пожертвования на работу форума "Православное кафе 'Миссионер'"
можно отправлять по приведенным ниже реквизитам"

R412396415730
E210633234893
Z101437155470

41001985760841



Рейтинг@Mail.ru